— Ты сама всё доказала. Нина сказала несколько слов, показала паспорт, и ты тут же выгнала Сашу. Даже не спросила его. Не дала объясниться. Разве мудрая женщина так поступает? Ты не доверяешь ему. При первой же трудности готова всё разрушить. Я лишь показала, какая ты есть на самом деле.

От этих слов стало особенно больно, потому что часть правды в них была. Я действительно поверила Нине. Испугалась, не проверила, не дала Саше возможности объясниться.

 Но это не делало поступок его матери правильным. Она специально ударила туда, где у меня до сих пор болело, а теперь использовала мою реакцию как доказательство собственной правоты.

— Да, я ошиблась, — сказала я, заставив себя не отвести взгляд. — Я поверила, потому что уже один раз в жизни меня убедили, что Саша выбрал другую. И знаешь, кто сделал так, что я до сих пор боюсь повторения? Ты. Именно ты научила меня ждать удара. Ты забрала у нас одиннадцать лет, а теперь решила воспользоваться последствиями собственной лжи. Так что не рассказывай мне, какая я импульсивная. Это ты годами превращала доверие между нами в руины.

— Я защищала сына.

— От чего? От женщины, которую он любит? От собственного ребенка? От семьи?

— От тебя! — выкрикнула она. — С тобой он потеряет всё, чего добивался. Ты не подходишь ему. Ты никогда не понимала его службу. Будешь требовать внимания, обижаться на командировки, устраивать истерики. А ему нужен дом, в который он сможет возвращаться без скандалов. Женщина, которая умеет ждать и не ставит свои желания выше его долга.

— Ты сейчас серьезно говоришь мне, что я не умею ждать? — я невесело рассмеялась. — Я ждала его одиннадцать лет, даже когда думала, что он меня предал. Не строила новую жизнь, потому что внутри всё равно любила его. Одна растила нашего сына. Не просила у Саши денег, помощи, ничего. А когда он вернулся, я приняла его не из-за формы, должности или красивой фамилии. Я приняла его самого. С характером, с командировками, с упрямством, со всеми проблемами. И теперь ты рассказываешь мне, что я не умею ждать?

Она отвернулась, но я не собиралась останавливаться. Слишком долго молчала, слишком многое позволила ей решать за нас.

— Ты называешь меня эгоисткой, а сама готова уничтожить счастье сына только потому, что тебе не нравится его выбор. Ты думаешь, что любишь его сильнее всех, но любовь не выглядит так. Любовь — это не заставлять взрослого мужчину жить по твоему плану. Не врать ему, не натравливать бывшую жену на женщину, которую он любит, не лишать его ребенка. Ты ничего не делаешь ради Саши. Всё это ты делаешь ради себя, потому что боишься потерять над ним власть.

— Не смей! — она побледнела и схватилась за край стола. — Я всю жизнь посвятила ему. После смерти отца одна его подняла, дала образование, поддерживала, пока он строил карьеру. Я лучше знаю, что ему нужно.

— Он сам маменькин сынок и не может решить, что ему нужно? — спросила я. — Ты именно это сейчас хочешь сказать? Что взрослый мужчина, командующий людьми, не способен выбрать женщину без твоего разрешения?

— Не перекручивай мои слова.

— Я ничего не перекручиваю. Ты считаешь его слабым. Иначе не пыталась бы всю жизнь принимать решения за него.

— Не лезь в наши отношения, — прошипела она. — Ты понятия не имеешь, через что мы прошли.

— А ты не лезь в наши, — ответила я, подходя еще ближе. — Ты уже однажды влезла и украла у собственного сына одиннадцать лет. Тебе мало? Теперь решила окончательно его добить?

— Ты думаешь, он выберет тебя? — на ее губах появилась неприятная улыбка. — Когда узнает, что ты даже не попыталась ему поверить? Когда поймет, что одного слова посторонней женщины хватило, чтобы ты от него отказалась? Ты слишком уверена в себе, Люба.

— Да, я думаю, что он выберет меня, — ответила я, хотя внутри всё сжималось от страха. — Потому что он уже выбрал. А еще я знаю, что он узнает об этом представлении. Обо всем. О Нине, о паспорте, о том, что ты рассчитала момент его отъезда. Я ничего не стану скрывать.

Она дернулась, и на лице впервые появился настоящий испуг.

— Не смей втягивать его в это сейчас. Он на службе. Ему нельзя волноваться.

— А когда ты отправляла Нину ко мне, ты об этом не думала? Тебя не волновало, что он уйдет в море после слов женщины, которую любит? Не волновало, что он не сможет сосредоточиться, потому что будет думать, почему я его выгнала? Тогда его служба тебе не мешала?

— Я хотела, чтобы за эти три месяца он всё обдумал.

— Что именно? Почему его мать снова разрушила ему жизнь?

Она замолчала. Я видела, как быстро двигаются ее глаза, как она ищет новый довод, новую причину выставить себя правой. Но аргументы заканчивались, и оставалась только ее непоколебимая уверенность, что материнство дает право распоряжаться взрослым человеком.

— Ты всё равно не останешься с ним, — произнесла она тише. — Такие женщины, как ты, не выдерживают жизни военного. Сегодня ты обещаешь ждать, а завтра начнешь обвинять его в каждом отсутствии. Я просто пытаюсь избавить сына от будущей ошибки.

— Ты не можешь знать, как мы будем жить.

— Я старше тебя и лучше разбираюсь в людях.

— Нет. Ты просто старше. Это не сделало тебя умнее и уж точно не научило уважать чужие границы.

Она резко вскинула подбородок.

— Когда вырастишь сына, тогда поймешь. Посмотрим, как ты запоешь, когда Даня приведет в дом женщину, которая будет ему совершенно не подходить.

— Нет, не пойму, — сразу ответила я. — Потому что я уважаю своего сына. Его чувства и мнение для меня важны. Мне может не понравиться его выбор, я могу переживать, могу посоветовать, но не стану нанимать его бывшую, подделывать семейную драму и ломать ему жизнь. Знаешь почему? Потому что Даня — не моя собственность. Он вырастет и будет иметь право любить того, кого выберет сам.

— Сейчас легко рассуждать. Вот вырастет — посмотрим.

— Он уже растет, и я каждый день учусь отпускать его понемногу. А ты до сих пор держишь Сашу за горло и называешь это заботой.

Ее лицо стало жестким. Она подошла вплотную, и я почувствовала запах ее духов — тот же самый, что много лет назад. От этого воспоминания злость только усилилась.

— Уходи из моего дома.

— Уйду, — кивнула я. — Но сначала запомни. Оставь свои жалкие попытки нам насолить, пока совсем не потеряла сына. Вместо того чтобы сейчас жить нормально, общаться с ним, видеть внука, которого ты столько лет не знала, ты занимаешься этой хренью на старость лет. Тебе дали второй шанс. Саша снова разговаривает с тобой, Даня мог бы приходить сюда, называть тебя бабушкой. Но ты сама всё уничтожаешь.

— Не угрожай мне внуком.

— Я не угрожаю. Просто предупреждаю, что Даню к человеку, который ломает нашу семью, я не подпущу. И Саша меня поддержит, когда узнает, что ты сделала.

— Ты не имеешь права решать за него.

— Забавно слышать это от тебя.

Она сжала кулаки и отвернулась, но я уже не могла остановиться. Перед глазами снова стоял Саша у причала.

Его взгляд, полный непонимания. Даня, который просил меня не плакать и обещал подсыпать отцу слабительного, если тот будет плохо себя вести. Два дня боли, которых могло не быть, если бы эта женщина хоть раз подумала не о своей власти, а о сыне.

— Еще раз узнаю, что ты лезешь в нашу жизнь, я тебя задушу, — сорвалась я. Голос дрогнул от ярости, но мне было всё равно. — Не образно. Я сама не знаю, что со мной будет, если ты еще раз подойдешь к моему ребенку, отправишь кого-то ко мне или попытаешься навредить Саше. Держись от нас подальше.

— Ты мне угрожаешь? — она развернулась, ошеломленно глядя на меня.

— Да. Теперь угрожаю. Потому что нормальных слов ты не понимаешь.

Я резко развернулась и пошла к выходу. За спиной она что-то говорила — про мое воспитание, истеричность, про то, что именно такое поведение доказывает ее правоту.

Я не остановилась. Не хотела слушать ни одного слова. Дверь хлопнула так сильно, что стекло в ней дрогнуло, а я почти сбежала по ступеням и только у машины поняла, что меня трясет.