Остальные продолжали есть и обсуждать погоду, однако периодически, когда Демир опускал голову, я перехватывала их быстрые взгляды. Будто все они знали обо мне что-то интересное.

Я повернулась к Зейнеп и спросила, давно ли она живёт в Стамбуле. Девушка робко улыбнулась и рассказала, что тётя забрала её из деревни под Карсом год назад. Мерт, глядя на меня поверх бокала, поинтересовался, какой жанр живописи я предпочитаю.

— Я пишу людей, их тела, текстуру кожи, эмоции, которые они пытаются скрыть, — ответила я, выпрямляя спину.

— Эротику, — прямо сформулировал он. Фатма подавилась, ткнув мужчину локтем в бок.

— Да. Эротику.

Демир перестал рисовать, остриё графита застыло над бумагой. Он медленно поднял голову, его глаза задумчиво скользнули по моему лицу, задержались на нижней губе, после чего он молча вернулся к работе.

Я решила сменить тему и спросила его напрямую про закрытую дверь на мансарде, про которую упомянул Омер.

— Это правда, — Демир не оторвался от листа, только уголок его губ дёрнулся вверх. — Никаких тайн, обычные границы. Там моя рабочая студия, туда запрещено входить всем без исключения. Даже обслуге.

— Но ты обещал показать мне закрытую коллекцию. Помнишь?

— Конечно. И покажу. Завтра. Но коллекция находится в выставочном крыле на первом этаже, а не в моей мастерской.

Я всматривалась в его профиль, пытаясь понять, что он прячет за запертыми дверями мансарды.

— Правил в этом доме немного, Карина, но те, что есть, обязательны к исполнению. Я настоятельно рекомендую тебе их соблюдать, — он отложил карандаш и посмотрел мне прямо в глаза, акцентируя на этом внимание.

— Разумеется, — я отвела взгляд и сделала глоток вина.

Ужин подошёл к концу, Фатма принесла чай в стеклянных армудах, и мы пили его мелкими глотками, слушая шум кипарисов. Демир захлопнул папку и поднялся.

— Могу я взглянуть на набросок? — я потянулась к папке, но он уверенно перехватил мою ладонь, и медленно опустил мою руку обратно на стол.

— Набросок не завершён. Я покажу его, когда форма обретёт окончательный смысл.

Я хотела возразить, но он уже повернулся к Омеру и отдал короткие распоряжения на турецком.

Демир согласился проводить меня до моей комнаты. Мы шли по коридору второго этажа. Его ладонь легла на мою поясницу, почти не касаясь кожи через вырез платья. Я могла поклясться, что участок этой кожи буквально всколыхнул жаром.

— Завтра у тебя свободный день, можешь отдохнуть, погулять по городу, сделать наброски. Мурат отвезёт тебя куда скажешь. Послезавтра приступим к работе. Я открою галерею и подробно объясню, какого результата жду от тебя.

— Хорошо, — я шла, глядя перед собой.

Мы остановились у двери моих апартаментов. Я ухватилась за ручку, но не смогла уйти, не задав вопрос, который мучил меня с момента подписания.

— Демир... у тебя ведь были другие девушки до меня? Те, с кем ты подписывал такие же соглашения?

Он молчал так долго, что я уже решила, что он проигнорирует. Я повернулась к нему лицом.

— Были, — ответил он наконец с мрачным напряжением. — Но то совершенно иная история.

— В чём разница?

— Те женщины были исключительно натурщицами. Музы, на которых я тренировал глаз.

— Не только же глаз. Да?

— С некоторыми я спал, да. Если ты об этом. Но только когда они сами умоляли меня. С тобой будет иначе. Я уверен.

— Верно. Я не буду умолять тебя переспать со мной. Если ты об этом.

Он хмыкнул, закусив губу. Долго смотрел на меня, словно решая, открывать ли карты, потом его пальцы коснулись моей щеки, скользнули по скуле вниз и остановились на нижней губе, слегка потянув её.

— Я умею просчитывать бизнес-планы и контролировать финансовые потоки. Но влечение между мужчиной и женщиной — единственная вещь, которую я не могу до сих пор объяснить. И я не привык отказывать себе в удовольствии изучать то, что сильнее меня.

— Не отказывай.

Он сдержал улыбку, наклонился и прижался губами к моему лбу — мягко, платонически. Такой жест меня удивил.

— Спокойной ночи, джаным.

Демир развернулся и пошёл прочь, не оборачиваясь. Я смотрела на его широкую спину, пока силуэт не растаял в темноте лестничного пролёта.

Демир Османоглу… Ты полон загадок.

Я прошла в спальню, сбросила платье, оставшись в одних кружевных трусиках, и повернулась к ростовому зеркалу. Мои татуировки. Змея на предплечье, бабочка на бедре. Защитная плёнка на свежих контурах уже подсыхала и топорщилась по краям.

Я подцепила край и медленно стянула её — кожа под ней была слегка воспалённой, но рисунки выглядели безупречно.

Я провела пальцами по коже предплечья и подумала о том, как отреагирует Демир, когда увидит всё это. Для консервативного турецкого мужчины такое количество чернил на женском теле может стать шоком.

«Харам», — прошептала я, и от этой мысли стало не страшно, а весело. Я нарушала его внутренние правила, даже не успев их узнать, и в этом было какое-то свое извращённое удовольствие.

Я натянула шёлковую пижаму, устроилась в кресле у окна с альбомом и карандашом. За стеклом расстилался чёрный Босфор, прошитый огнями кораблей и яхт. Рука сама начала чертить линии.

Из хаоса штрихов проступали очертания: изгибы женского тела, пряди волос на лице, массивные цепи на запястьях и лодыжках, языки пламени, лижущие обнажённое тело.

Мужчина. Тот самый, что преследовал меня во снах. Римский демон с чёрными глазами, флорентийский убийца в маске.

Карандаш двигался быстро, черные крошки сыпались на колени, а я рисовала, теряя счёт времени, пока глаза не начали слипаться. Карандаш выскользнул из пальцев, покатился по паркету. Я откинулась в кресле, и сознание провалилось во тьму.

13

13

СОН КАРИНЫ

Я чувствовала каждую кость своего тела, потому что была очень старой. В пояснице сидела тупая ноющая боль, а кожу на лице покрывали глубокие сухие морщины. Свои руки я видела прямо перед собой — старческие пальцы с выступающими синими венами и пигментными пятнами, которые когда-то могли часами держать кисть, а теперь едва справлялись с пуговицами.

Я сидела в купе старого поезда. Деревянные лакированные сиденья скрипели при каждом толчке, плотные занавески на окнах покачивались от сквозняка и задевали моё плечо. За окном темнело, мелькали серые перелески и голые поля.

Напротив меня устроилась девушка лет семнадцати, совсем юная, с чистой кожей и испуганными тёмными глазами. Моя внучка. Она сидела, подавшись вперёд, и судорожно теребила подол простого дорожного платья.

— Бабушка, — она заговорила дрожащим голосом, — зачем мы бежим в эту глушь, в Россию? Там холодно, чужие люди, чужой язык. Я ничего не понимаю, мне страшно.

— Надо, дитя моё, — ответила я с трудом. — Это единственный способ выжить. Наш род проклят. Мы должны исчезнуть, раствориться среди чужаков, иначе он найдёт тебя.

— Какое проклятие? Кто найдет? — она смотрела на меня с непониманием и ужасом. — Ты никогда не рассказывала. Пожалуйста, не молчи сейчас.

Я прикрыла глаза и откинулась на жёсткую спинку сиденья. Воспоминания нахлынули душными волнами — старые семейные хроники, которые хранились за семью печатями. Я заговорила тихо и вдумчиво:

— Всё началось ещё в шестнадцатом веке, в Италии. Каждое второе поколение женщин нашей крови погибает молодыми. Их сердца просто останавливаются на пике красоты. Но самое страшное не это. Рядом с телом каждой находят картину. Безупречный холст, на котором запечатлён их последний предсмертный вздох.

— О, господи… — внучка побледнела так, что на лбу проступили тонкие синие жилки. — Кто это делал с ними? Кто этот убийца?

— Никто не знает. Наша семья нанимала лучших сыщиков Европы, обращалась к инквизиторам, к чернокнижникам, к святым отцам. Никто не смог выйти на след этого живописца. Он словно призрак.

— И теперь пришла моя очередь?

Я кивнула. В моём поколении проклятие обошло нас стороной, я дожила до седых волос и думала, что кошмар закончился. Но когда её мать умерла сразу после родов, я поняла — рок вернулся. Внучка была следующей.