— Нет, — прошептала она, мотая головой. — Этого не может быть. Ты врёшь. Ты просто хочешь сделать мне больно и придумываешь оправдания.

Я прижал её к себе и поцеловал в лоб — долгим, нежным поцелуем, который никак не вязался с тем, что я собирался сделать.

— Скоро ты поверишь, что это правда. Скоро ты вспомнишь всё сама. А пока просто знай: всё, что я делаю, я делаю не потому, что хочу тебя мучить. Я делаю это потому, что другого пути нет. Прости.

Она подняла на меня заплаканные глаза, и я увидел в них не только страх. Она не верила мне до конца, но она уже не отрицала.

Я сжимал её талию одной рукой, а второй уже скользнул между её бёдер. Она задрожала и попыталась отстраниться, но я не дал — прижал к себе ещё крепче.

Я разорвал её бюстгальтер прямо посередине и впился ртом в грудь. Она вцепилась ногтями в мои плечи, но мне было плевать. Я сосал её сосок, доводя до стонов, а потом укусил — резко, до боли. Она вскрикнула, попросила перестать, но я хотел слышать другое.

— Как меня зовут? — прорычал я, поднимая голову.

— Демир, — прошептала она дрожащими губами.

Я цокнул языком. Не то имя. Я склонился к её уху и выдохнул:

— Ты же догадываешься, что не это имя я хочу услышать. Какое моё настоящее имя?

— Я… не знаю. Что ты хочешь услышать?

Её взгляд был абсолютно потерянным, и я понял: она ещё не вспомнила. Они ещё не сказали ей. Бесполезно пытать её сейчас.

— Я заставлю тебя кричать его, пока горло не онемеет, — пробормотал я и одним движением сорвал с неё трусики.

Я укусил её за живот, провёл языком по коже и добрался до киски. Обвёл клитор пальцем, поднял голову и усмехнулся.

— Посмотри, какая ты мокрая.

Она застонала, когда я сжал клитор после того, как обвёл его. Я продолжал дразнить её, водя пальцами по складкам, доводя до грани.

— Только моё имя должно быть на твоих губах.

— Демир, пожалуйста, — прошептала она, и я шлёпнул её по киске. Не сильно, но достаточно, чтобы она закусила губу и взмолилась.

— Назови моё настоящее имя, джаным.

— Пожалуйста, не надо…

— Что «пожалуйста»? — я наклонил голову, глядя на её беспомощное лицо.

— Пожалуйста, сделай это!

Я вошёл в неё одним резким толчком. Она закричала, впиваясь ногтями в мои плечи, её ноги задрожали. Я двигался глубоко и быстро, не давая ей привыкнуть, не давая передышки.

— Демир, — стонала она, и я снова жёстко вбивался в неё, превращая удовольствие в боль.

— Кричи моё настоящее имя!

Я не собирался доставлять ей наслаждение. Я хотел вытрахать из неё душу, заставить пожалеть о том, что она влюбилась в мое тело, в эту человеческую личину, под которой скрывался я. Но мне нужно было, чтобы она вспомнила. Только тогда я смогу обрести себя. Она кричала и стонала моё имя в исступлении, но это было не то имя.

Прошло несколько часов. Карина потеряла сознание и обмякла на моей груди. Я бережно омыл её тело, поднял на руки и вынес из ванной.

Она была лёгкой, нести её было одно удовольствие, и во сне её лицо разгладилось, стало совсем юным.

Мой драгоценный сосуд. Прекраснейшее женское тело.

Теперь, после всего, что я с ней сделал, они должны ей открыться. Она должна вспомнить.

Я опустил её на кровать, укрыл простынёй и лёг рядом. Тело вдруг налилось тяжестью, и я почувствовал то, что не испытывал уже много лет: усталость. Не физическую — другую, глубокую, человеческую.

Веки сомкнулись сами собой. Неужели я засну? Впервые за столько лет? Нет. Этого точно не случится.

Но на всякий случай я остался рядом и положил руку на её живот, чтобы чувствовать её дыхание. Чтобы знать: она здесь, живая, и никуда от меня не денется.

29

29

СОН КАРИНЫ

Я снова оказалась в храме. Он был огромным, готическим, с высокими сводами, которые терялись в темноте. Свет проникал только сквозь узкие витражи, раскрашивая каменный пол красными и синими пятнами. Вдоль стен стояли мои предки — женщины в платьях из разных эпох. Многие были похожи на меня. Они смотрели на меня и молчали.

В центре храма стоял алтарь, а на нём лежала небольшая чёрная шкатулка. Одна из женщин молча указала на неё рукой, и я поняла, что должна открыть её.

Я подошла босиком по холодному камню, взяла шкатулку в ладони и подняла крышку. Изнутри хлынула чёрная смола — густая, тёплая, липкая. Она потекла по моим пальцам, по запястьям.

Я попыталась закрыть крышку обратно, но смолы было слишком много, она вырывалась наружу, заливала мои руки, капала на пол. Я выронила шкатулку, и та упала набок, продолжая извергать чёрный поток.

Смола уже покрыла мои ступни и поднималась выше, заливая каменные плиты и приближаясь к женщинам у стен.

— Помогите! — закричала я, протягивая к ним испачканные руки. — Как это остановить?

Но они только качали головами, медленно и печально, будто я спрашивала о том, что уже невозможно никак исправить.

И тут из тени вышла моя бабушка — я узнала её по старому шерстяному платку и морщинистому лицу. Она подошла ко мне вплотную, наклонилась к уху и прошептала:

— Его имя… Шем-ха…

Я не успела дослушать. Смола добралась до женщин, и они начали исчезать одна за другой — не крича, не сопротивляясь, просто растворяясь в чёрной гуще.

Мои ноги увязли по колени, потом по пояс, и я почувствовала, как липкая жижа поднимается к горлу.

Последнее, что я услышала, был крик из глубины храма: «Не дай им погубить тебя!» — а потом смола облепила мои глаза, и я проснулась.

В комнате было темно и холодно. Я распахнула глаза и резко перевернулась на бок, кашляя, пытаясь восстановить дыхание. Перед глазами всё ещё стояли образы: чёрная шкатулка, лица предков, бабушкин шёпот.

Я попыталась приподняться на локтях, но острая боль пронзила всё тело, особенно низ живота и бёдра, и я рухнула обратно на подушку, зашипев сквозь зубы.

Я сжала живот обеими руками и лежала так несколько минут, пока боль не утихла до тупого ноющего фона. Потом осторожно откинула одеяло и посмотрела на себя. На мне не было ничего, а кожа от шеи до колен была покрыта синюшными следами укусов и засосами. Я провела по ним пальцами и зажмурилась от стыда и ужаса — воспоминания прошлой ночи возвращались обрывками, но их хватало, чтобы понять, что я позволила ему сделать со мной всё.

Я повернула голову.

Он был здесь.

Демир спал рядом, на спине, положив одну руку на подушку, где ещё недавно лежала моя голова. Его лицо было спокойным, мирным. Человек, которому я продала свой талант и который теперь выпивал меня до дна.

Я зажала рот ладонями, чтобы не зарыдать вслух.

Бежать. Немедленно.

Я кое-как сползла с кровати, и когда ступни коснулись пола, между ног прострелило так, что я едва не упала обратно. Пришлось посидеть на краю, пережидая боль, и только потом встать, держась за тумбочку.

Моё платье лежало на полу разорванным в клочья. Я огляделась в поисках хоть какой-то одежды и заметила на диване его белую рубашку. Натянула её через голову, не застёгивая пуговиц, схватила с пола свои джинсы и нацепила их, не попадая в штанины дрожащими ногами. Рубашка пахла им — сандалом и табаком, — и от этого запаха меня затошнило.

Я выскользнула из спальни, стараясь не шуметь, спустилась по лестнице и вышла через боковую дверь в сад. Утренний воздух был влажным и прохладным, розы пахли одуряюще сладко, но я не замечала ничего вокруг. Вышла через заднюю калитку, миновала заросли кипариса.

Бежать. Скорее. Бежать любым способом.

Выйдя на дорогу, достала телефон и набрала Эмре. Гудки шли долго, прежде чем он ответил сонным голосом.

— Карина? Что случилось?

— Мне нужно уехать из Стамбула. Прямо сейчас. Ты можешь мне помочь? — я говорила быстро, сбивчиво.

— Что он с тобой сделал? — в его тоне появилась тревога.

— Не по телефону. Я всё расскажу при встрече. Ты говорил про Италию — это ещё в силе?

— Да, конечно. Где ты сейчас?