Харун открыл контракт и начал бегло зачитывать основные пункты. Инна прервала его на четвёртом пункте, подпункте «б».

— «Использование нестандартных методов для поиска творческого вдохновения». Слишком размыто. Моя клиентка не будет подписывать соглашение с двойным дном.

Харун снисходительно улыбнулся, покрутил ручку в пальцах.

— Мисс, мы работаем с эротическим искусством. Под нестандартными методами подразумевается изучение специфических визуальных материалов, посещение закрытых перформансов, сенсорные триггеры. Всё исключительно в рамках эстетики.

— Какие именно триггеры? — Инна не сдавалась. — Я требую конкретики.

Демир подался вперёд, опёрся локтями о стол, и его взгляд скрестился с камерой.

— Все процедуры абсолютно добровольны, — заговорил он тише. — Карина в любой момент может отказаться от того, что сочтёт неприемлемым. Но эротика требует выхода за привычные рамки. Карина, ты же понимаешь, о чём речь?

Он повернулся ко мне, и в его глазах стоял прямой вызов.

Я посмотрела на Инну — она сердито хмурилась на экране, затем перевела взгляд на Демира.

— Всё в порядке, Инна. Я понимаю условия. Меня всё устраивает.

Инна вздохнула, осознавая, что спорить дальше бесполезно.

— Хорошо. Под твою ответственность, Карина.

Харун протянул мне документы. Я взяла ручку и поставила подпись на каждой странице. Юрист заверил подписи, Инна зафиксировала процесс и отключилась.

Когда Харун вышел, в переговорной повисла тишина. Демир медленно поднялся и подошёл ко мне сзади, положил руки на подлокотники моего кресла, наклоняясь ближе.

— Ты приняла правильное решение, джаным. Теперь ты в моей мастерской и под моим руководством.

Его большой палец скользнул по моему левому плечу и наткнулся на край пластыря, который до этого скрывали волосы. Демир остановился, пальцы зафиксировали мою руку.

— Что это? — голос стал холодным, в глазах мелькнуло раздражение.

— Обожглась о свечу, когда рисовала ночью.

— Я посмотрю?

— Нет.

Он процедил что-то на турецком, похожее на «eyvah», и отстранился.

— Любишь ты играть с огнём.

Он подошел к окну и достал телефон из кармана, проверяя что-то.

— Мурат отвезёт тебя на виллу. Отдохни с дороги. У меня ещё остались дела, я приеду ближе к вечеру. Нам предстоит первый урок — покажу тебе мою закрытую коллекцию.

— Какая вилла? Я уже сняла себе отель в городе.

— Это не обсуждается. Муза всегда должна быть рядом с художником.

— Я не буду с тобой жить в одном доме!

Демир уже шёл к выходу и усмехнулся, не оборачиваясь.

— Там тридцать семь комнат, джаным. Если ты так сильно боишься меня, можем вообще не пересекаться вне работы. Но я сомневаюсь, что ты этого захочешь.

12

12

Я смотрела на солнечный город за окном и пыталась осознать масштаб ловушки, в которую добровольно шагнула. Подпись на контракте ещё не высохла, а я уже сидела в машине, которая везла меня в резиденцию Демира Османоглу. Тридцать три ночи в его доме. Тридцать три. Я повторяла эту цифру про себя, и с каждым разом она казалась мне всё более зловещей.

В художественной тусовке о нём ходили пугающие легенды. Он находил молодых, голодных до признания девушек с искрой таланта, забирал их к себе на месяц, а потом их имена взрывали европейские аукционы. Но какова цена? Я не верила в платоническое меценатство миллиардеров. Коллекционер эротического искусства не может быть святым. Наверняка он брал с этих муз плату телом, выпивал их до дна, оставляя себе лишь холсты, а самих девушек выбрасывал из жизни. И вот я здесь — следующий холст в его закрытой галерее. Наверное, я сошла с ума. Но желание доказать бывшим профессорам из Академии художеств, что мои работы имеют право на жизнь, перевешивало любые страхи.

Машина свернула с оживлённого проспекта на узкую улицу, которая петляла вверх. По обеим сторонам стояли кипарисы, их тени ложились на асфальт тёмными полосами, размывая пейзаж. Впереди вырос высокий забор из белого камня, и тяжёлые кованые ворота бесшумно разошлись.

Вилла стояла у самой кромки воды. Белый фасад, широкие террасы, открытые галереи с колоннами, заросшие плющом. В тенистых нишах журчали мраморные фонтаны. И розы. Боже, розы. Огромные кусты, усыпанные бутонами всех оттенков — от нежно-розового до багрового! Густой сладкий запах цветов смешивался с солёным ветром Босфора, и этот шлейф сразу кружил голову.

Мурат затормозил у парадного входа. Дверь открылась, и на пороге появился подтянутый пожилой мужчина в отглаженной белой рубашке. Седина на висках, добрый живой взгляд.

— Добро пожаловать, мисс Евсеева, — сказал он на русском почти без акцента, только слегка растягивая гласные. — Меня зовут Омер, я управляющий этой виллы. Эфенди Османоглу распорядился сделать ваше пребывание максимально комфортным.

— Спасибо, Омер. Рада слышать родную речь.

Мурат уже выставил мой чемодан и тубус на гранитные плиты, и управляющий сделал приглашающий жест.

Внутри дом поразил меня своим масштабом. Потолки уходили на высоту двух этажей, завершаясь старинной мозаикой, а по центру свисала массивная блестящая люстра. Но главное — стены. Я поразилась, узнавая руку мастеров. Справа висела небольшая графика Дали, чуть дальше — кубистический набросок Пикассо, а рядом с ними — современные турецкие авторы с пастозной техникой. Живые, дышащие холсты. И так много!

— Эфенди упоминал, что вы тонко чувствуете искусство, — Омер остановился рядом, заметив мой застывший взгляд. — Думаю, этот дом станет для вас хорошим источником вдохновения.

— Здесь потрясающая коллекция, — я с трудом оторвалась от полотна, где женская фигура растворялась в фактурных мазках морской пены.

— Приятно это слышать. Пойдемте, я покажу вам дом. Эфенди разрешил осматривать любые помещения, кроме его частной студии на мансардном этаже. Туда вход строго воспрещён. Всем. Без исключения.

Я кивнула, но внутри мгновенно вспыхнуло любопытство. Запретная зона? То место, где он творит или прячет то, что не предназначено для чужих глаз. Но именно туда он обещал отвести меня вечером. Он же так сказал?

Первый этаж точно был предназначался для демонстрации статуса. Просторная гостиная с камином, в топке которого мог поместиться взрослый человек. Библиотека, где пахло табаком, и стеллажи были забиты редкими фолиантами и каталогами выставок. Столовая на два десятка персон и терраса с видом на воду.

— Здесь часто бывают гости? — спросила я, разглядывая серебряные приборы.

— Раз в месяц господин Османоглу устраивает закрытые приёмы с ужином. Коллекционеры, галеристы, критики. Здесь бывает шумно, да. Ближайший такой ужин, кстати, уже через две недели. Вы тоже приглашены.

Мышцы живота непроизвольно сжались. Я представила себя в эпицентре этого светского серпентария в роли новой музы Демира, на которую будут смотреть как на очередную игрушку миллиардера.

На кухне вовсю кипела работа. Огромные стальные поверхности, повара в белых кителях, быстрый стук ножей. Пахло запечённым мясом с травами и свежей выпечкой, желудок отозвался голодным спазмом — в самолёте я почти ничего не ела.

— Ужин подадут в восемь, — Омер сверился с часами. — Если погода не испортится, стол накроют на открытой террасе у воды. Господин Демир любит ужинать под крик чаек.

Мы поднялись на второй этаж, в жилое крыло. Длинный коридор освещался мягкими настенными бра, на стенах висели чёрно-белые фотографии Стамбула начала прошлого века. Старые деревянные дома, лица дервишей, лодки у причалов. От яркой экспрессии первого этажа здесь всё переходило в строгую архивную тишину.

— Здесь находится гостевая зона, десять комнат, — Омер открывал двери, демонстрируя интерьеры.

Каждая комната имела свой характер. Первая — тяжёлый османский стиль: низкие подиумы, парча, медные чеканные светильники. Вторая — холодный минимализм с панорамным остеклением. Третья — строгие линии модерна. Демир создавал пространства под разное настроение. Или… под разных женщин?