— Намного хуже, Ин. Он занимает собой всё пространство. Очень жесткий мужчина.

— О-о-о, — сладко протянула подруга. — Турецкий папик с замашками диктатора. Спорим, у него в подвале оборудована красная комната? С его-то деньгами. Небось уже присматривает для тебя кожаные наручники. Или кляп, чтобы ты не отвлекала его во время процесса.

— Инна, прекрати. У нас сугубо деловой контракт. Я просто наемный художник.

— Ага, рассказывай. Деловой контракт с миллиардером, который селит молодую симпатичную девчонку у себя на вилле. Слушай, а он... ну, как бы это сказать. По габаритам там всё соответствует размеру банковского счета? У таких типов обычно либо микро-прибор, который они компенсируют дорогими тачками, либо такой ствол, что порвет на британский флаг.

— Инна! Я не заглядывала ему в штаны! — возмутилась я, невольно покосившись на затылок водителя, который запросто мог знать и русский.

— А зря! — заржала она. — Ладно-ладно, какие планы на день? Будешь рисовать акварельные цветочки в саду?

— Нет. Сегодня я еду в главный офис. У нас что-то вроде отборочного соревнования среди новичков.

— Ого. Голодные игры с кисточками? И какой приз?

— Место для картины в его главной галерее в Стамбуле.

— Звучит круто, но скучновато для такого мужика.

— И личный ужин с ним. Один на один.

Инна громко присвистнула.

— Мать, да это джекпот. Он точно хочет подать тебя на десерт. Представь: свечи, дорогое вино, он стягивает с тебя трусики прямо за столом...

— Всё, Ин, мы подъехали к офису, мне пора, — поспешно перебила я, обрывая поток ее фантазий.

— Порви их там всех! — напоследок крикнула подруга. — И ради бога, надень вечером кружевное белье. Желательно с доступом!

Я сбросила вызов и убрала телефон в сумку, чувствуя, как уголки губ дергаются в нервной улыбке. Шутить Инна всегда умела. За это я её и обожала.

В переговорной уже сидели пятеро. Мы едва успели обменяться именами. Эльвин — эффектная турчанка с ярким макияжем, Себастьян — долговязый парень в очках, похожий на университетского зубрилу, Ариф — молчаливый мужчина с пятнами краски на пальцах, и Лейла — блондинка с отстраненным взглядом.

Вошла Элиф в обтягивающем вишневом платье и начала заученным тоном объяснять, что мы здесь, чтобы создавать эротическое искусство — откровенное, но не пошлое.

Дверь распахнулась, и появился Демир. Темно-синий костюм, расстегнутый ворот рубашки. Он остановился у стола, и каждый в комнате проследил за ним. Элиф тут же подалась к нему, мурлыча что-то про тонкую грань между откровенностью и искусством, и пожирала его глазами. Демир вежливо слушал, но я заметила, как его взгляд скользнул по столу и на секунду остановился на мне. Этого хватило, чтобы внутри уколола ревность.

Он объявил, что у нас есть шанс выставить первую работу в его галерее, и повел всех в просторную студию. Там стояли пять мольбертов, а в центре возвышался подиум, застеленный белым шелком и усыпанный лепестками роз.

Демир встал в центре и объяснил правила: сейчас войдут живые модели, наша задача — написать их. Победитель получит место на выставке и ужин с ним. Элиф добавила, что каждый работает в своем стиле: Эльвин — абстракция, Себастьян — фэнтези, Ариф — классика, Лейла — фовизм, я — Ренессанс.

Демир коротко кивнул и вышел, Элиф скользнула за ним. Через минуту в студию вошли мужчина и женщина. Они скинули белые халаты и остались полностью обнаженными. Женщина легла на простыни, мужчина навис над ней, раздвинул ее бедра и начал целовать шею. Она выгнулась и издала тихий протяжный стон.

Эльвин выдохнула что-то непечатное. Себастьян поправил очки и пробормотал про экспрессивность. Лейла отвернулась к окну, сказав, что не может на это смотреть. Ариф просто выдавил краску на палитру и бросил: «Просто работай».

Я смотрела на переплетение их тел, на свет, который ложился на женскую поясницу, но видела не их. Я видела Демира. Его вес надо мной, его руки на моих бедрах.

Я начала писать в состоянии транса, используя сфумато, смягчая контуры. Женщина на холсте отдавала себя полностью, ее лицо светилось подчинением, а мужчина оставался в полутени — доминирующий властный силуэт. Три часа пролетели незаметно.

Когда Элиф объявила, что время вышло, мы послушно отошли от холстов. Вошел Демир и начал осматривать работы молча. Он проигнорировал яркие пятна Лейлы, задержался у Арифа, а потом подошел к моему мольберту. Он стоял долго, изучая изгибы, тени, свет. Я видела, как его взгляд скользит по холсту, задерживаясь на лице женщины.

— Ренессанс? — спросил он наконец, не оборачиваясь.

— Да.

— Сфумато. Леонардо. Но здесь есть кое-что еще. Что-то очень личное.

— …Предел доверия, — ответила я, глядя на его широкую спину. — В эпоху Ренессанса святые так смотрели на Бога. Здесь женщина смотрит так на мужчину.

Демир медленно повернулся, и наши взгляды встретились. Он несколько секунд смотрел на меня, потом произнес:

— Ты выиграла. Это лучшая работа.

Лицо Элиф окаменело. А Демир сделал шаг ко мне и добавил чуть тише:

— Я жду тебя сегодня. В восемь. Лука приедет за тобой.

Он развернулся и вышел из студии. Я осталась стоять перед своим холстом, понимая, что нарисовала не натурщиков, а собственную капитуляцию перед ним.

15

15

Студия быстро опустела. Шаги в коридоре стихли, дверь закрылась, и я осталась одна. Гудела вентиляция, в воздухе стоял запах масляной краски — он давно был мне родным. Я вымыла кисти, окуная ворс в банку с растворителем и вытирая о ветошь. В голове не укладывалось, что я выиграла там, где совсем не ожидала, и пальцы уже сами тянулись обратно к мольберту.

Свет за окном померк, Стамбул зажигал вечерние огни, и Босфор превратился в черное полотно с золотыми мазками. Моя картина в полумраке казалась единственным живым пятном в студии.

«Лучшая работа», — сказал он.

Я подошла ближе и долго рассматривала свой холст. Женщина на простынях, мужчина, чье лицо укрыто тенью. Все выглядело прекрасно. Правильно… Слишком правильно.

Я не помню, как в руке оказалась кисть. Палитра с остатками краски, игла для тонких линий — все это возникло будто само собой. Я не планировала ничего менять в своей завершенной картине, но тело знало лучше.

Сначала я убрала лишний блик на плече, потом рука поехала дальше, переписывая лицо женщины. Уголки губ поползли вниз, брови сдвинулись к переносице в жестком болезненном изломе. Это было уже не доверие — это было подчинение, переходящее в агонию.

Затем я взяла иглу и процарапала тени на лице мужчины. Скулы стали острее, губы изогнулись в хищной усмешке, а глаза превратились в бездонные провалы с вертикальным зрачком. Его пальцы, сжимавшие бедро женщины, теперь давили на её горло. Она выгибалась не от страсти, а от ужаса, рот открыт в беззвучном крике.

Демон. Я рисовала демона.

— Что я творю, — прошептала я, но кисть не остановилась.

Мастерская погрузилась в темноту, только лампа выхватывала из мрака оскал, который я выписывала с пугающей одержимостью.

Время исчезло. Реальность померкла.

Звонок телефона ударил по нервам, я дернулась, кисть упала на паркет, оставив красный мазок.

Звонила Инна.

Я схватила телефон и ответила, но голос прозвучал надрывно, будто я только что вынырнула из ледяной воды.

— Карина? Ты чего? Голос какой-то… Ты там жива?

Я перевела взгляд на холст и замерла. С полотна на меня смотрел не человек, а монстр из моих снов.

— Я… Ин, позже. Перезвоню.

Я сбросила вызов, не слушая возражений. По спине тек холодный пот. Трясущимися руками сорвала простыню, набросила на холст и выбежала из мастерской, не оглядываясь. Охранник на входе даже не поднял глаз — и хорошо.

В такси я прижимала свернутый холст к себе и думала только об одном: что это было и кто это нарисовал.

Дома я забила картину на верхнюю полку шкафа, завалила платьями и пиджаками, чтобы не видеть и чтобы никто не увидел. В дверь постучали, и я вздрогнула. Это оказалась Зейнеп, она протянула мне черную коробку, перевязанную лентой. Я взяла ее, заранее зная, что внутри.