— Какие ещё способы ты используешь для вдохновения? — спросила я, заглядывая ему в глаза с сомнением.

Демир коротко усмехнулся, шагнул ко мне, заставляя отступить, и навис надо мной, перекрыв обзор на зал.

— Acele etme, güzelim, — произнёс он по-турецки с лукавым прищуром. — Всему своё время. Я покажу тебе всё, когда ты перестанешь бояться природы моего мира. Хорошо?

От его шёпота по спине побежали мурашки.

— Хорошо, — выдохнула я, уже не желая сопротивляться этому любопытству.

Свет в зале начал гаснуть, пока всё не погрузилось в интимный полумрак. Луч прожектора выхватил сцену, на которую вышли мужчина и женщина из персонала. Заиграла музыка с низкими басами, от которых вибрировал воздух. Мы сели за столик, и Демир сразу положил руку мне на бедро — прямо на голую кожу в разрезе платья.

— У нас же был уговор, — напомнила я, сгорая от его прикосновения.

— Тебе напомнить, что моим условии было то, что я могу касаться тебя.

— Я думала совсем о другом!

— А я только об этом, — отозвался Демир, не сводя мягкого взгляда со сцены. — Если станет слишком тяжело, скажи.

Я не слушала, всё ещё в шоке от его действий и слов, что сопровождали их.

Я смотрела на сцену. Женщина в кожаных ремнях и ошейнике двигалась медленно, подчиняясь ритму. Мужчина стоял неподвижно. Она опустилась на колени, выгнув спину, и он плавно потянул за цепь, заставляя её запрокинуть голову и открыть шею. Меня затянуло это зрелище.

Пальцы Демира переместились по внутренней стороне моего бедра — медленно, дразня. Это касание ломало меня и вгоняло в краску сильнее, чем сцена. Я хотела сжать ноги, но почему-то не могла.

— Хотела бы оказаться на её месте? — неожиданно громко спросил Демир. Соседи любопытно повернули головы в нашу сторону.

Я покачала головой, хотя тело говорило об обратном.

— А если я буду держать цепь?

Я повернулась к нему. В темноте его глаза были зловеще черными.

— Я не знаю, — честно ответила я.

— Узнаешь, если решишь поработать со мной.

— Поработать как?

— По контракту. На один месяц. Взаимовыгодное сотрудничество. Что скажешь?

Я исступленно моргнула и перестала смотреть на сцену. Его пальцы поднимались выше, к краю моих трусиков. Я не отодвигалась, наоборот, немного подалась навстречу. Внутри всё сжалось.

На сцене мужчина развернул девушку спиной к себе, прижал, его руки легли ей на грудь. Она застонала. Мне стало невыносимо жарко. Моя рука сама оказалась на его колене, я сжала ткань брюк. Демир глубоко вздохнул, его пальцы скользнули под мое кружево и коснулись меня там, где было уже влажно.

— Карина, — голос его стал тише. Он смотрел на меня в упор. — Хочешь, я уберу руку?

— Нет, — выдохнула я, закрыв глаза от наслаждения, когда его пальцы начали поверхностно двигаться.

— Смотри на сцену, — приказал он, слегка надавливая. — Смотри и думай о том, что это мои руки на твоём теле, что подчиняешься ты мне.

Я тихо застонала. Он поймал мой стон губами, едва коснувшись. Но опять так и не дотронувшись до моих губ.

Его пальцы продолжали двигаться ритмично, безжалостно, доводя меня до предела прямо в полумраке при всех. Но на нас никто не смотрел — видимо, связываться с Османоглу никто не желал. От этого всё происходящее казалось ещё более нереальным.

— Ты какая-то молчаливая. Нравится такое искусство? — насмешливо улыбнулся он, когда я начала тяжело дышать от подступающей разрядки.

— Я… я хочу это нарисовать, — прошептала я сквозь дымку возбуждения.

Он резко убрал руку. Пустота показалась мне жестоким наказанием. Я посмотрела на него с упрёком, но он спокойно поправил манжету.

— Всему своё время, джаным. Теперь у твоего воображения достаточно материала.

Я закусила губу от обиды и неутолённого желания. Теперь я чувствовала болезненную зависимость от его воли. Он стал моей ломкой — и единственным, кто мог её снять.

Зажёгся свет, гости стали расходиться. Демир подал мне руку. Я встала на слабых ногах, и он это заметил. В машине мы молчали. Он держал мою руку и гладил большим пальцем запястье, отчего кровь продолжала разгоняться. Я смотрела на ночную Москву и понимала, что за несколько часов он перевернул все мои представления о себе и об искусстве.

Демир проводил меня до номера, открыл дверь и вошёл следом. В комнате был полумрак.

— Сегодня ты увидела лишь малую часть того, что я могу тебе показать, — сказал он, остановившись в шаге от меня. — Но мне нужно твоё полное согласие на это. Если скажешь «да», пути назад не будет. Ты примешь мои условия, мой контроль и это искусство.

— А если я откажусь? — спросила я, глядя на его жёсткие губы.

— То завтра утром тебя отвезут в аэропорт, и мы больше никогда не увидимся, — ответил он спокойно, без капли угрозы.

Я понимала, что после того особняка уже не смогу вернуться к прежней жизни. Моё искусство требовало теперь этой глубины. Познав такие эмоции, я уже не смогу вдохновляться чем-то меньшим. Чем-то безобидным и поверхностным.

— Я согласна.

Он удовлетворённо растянулся в улыбке и кивнул.

— Теперь иди в душ и думай о том, что ждёт тебя завтра. Завтра я заберу тебя.

Он повернулся и вышел, оставив меня одну.

Я разделась, бросила платье на кресло и включила горячую воду. Встала под душ и прислонилась лбом к плитке, обдумывая этот вечер.

Сумасшествие. Чистое и тёмное. Меня переполняло вдохновение.

Завернувшись в халат, я подошла к зеркалу. Глаза блестели от лихорадочного ожидания завтра. Я коснулась пальцами своего отражения.

Оставалось пережить одну ночь — долгую и невыносимую.

4

4

Я потянулась. Между бёдер всё ещё держалось тяжёлое горячее чувство. Стоило закрыть глаза, как кожа вспоминала его пальцы. Села и рывком подтянула одеяло к подбородку. Номер был пуст: кожаная сумка на кресле, чёрный шёлк платья на полу у стула. Это был не сон. Я улыбнулась и потянулась к сумке.

Коврик для йоги лёг на паркет. Двадцатый этаж, за окном Москва — чужая, забитая машинами и серыми крышами. Вдох, руки вверх, переход в глубокий выпад, и бёдра обожгло болью. Отлично, значит, вчерашнее мне точно не приснилось. К концу часа пот тёк по спине, а голова наконец очистилась от навязчивых мыслей.

Ванная оказалась огромной, в белом мраморе. Я набрала воду, залезла по подбородок, взяла мочалку и намылила кожу, пока та не покраснела. Хотелось смыть напряжение. Не вышло. Закрыла глаза — и вернулся его силуэт: широкие плечи, жёсткие мышцы. Моя рука сама опустилась под воду. Складки были горячими, я медленно провела пальцем по чувствительному узелку. В голове всплыло, как Демир смотрел на меня вчера после мероприятия — с готовностью взять, не спрашивая. Мои бёдра начали двигаться в такт пальцам.

— Не останавливайся, — раздался над ухом низкий голос.

Я дёрнулась, выплеснув воду на мраморный пол. Демир стоял у раковины с фарфоровой тарелкой, на которой лежала тарталетка. Вошёл бесшумно. Карие глаза смотрели в упор, без тени смущения.

— Я сказал, продолжай.

Я попыталась притянуть мыльную пену на грудь, нашаривая на дне мочалку.

— Дверь была заперта! Как ты вошёл?

Он потянулся к ремню, металлическая пряжка звонко щёлкнула. Я нервно сглотнула, уставившись на него во все глаза.

— Это отель моего друга. У меня есть ключи от всех дверей. Продолжай.

Он выдернул кожаный ремень из петель, бросил на пуфик и сел на край ванны. Его большая ладонь жёстко перехватила моё лицо: пальцы легли под челюсть, фиксируя голову, большой палец вдавился в кость за ухом.

— Скажи, что не думала обо мне, когда трогала себя, — выдохнул он. От него пахло крепким кофе.

Я молчала. Горло пересохло. Его вторая рука ушла под воду, уверенно сжала мою грудь. Я вскрикнула от резкого нажима.

— Делай, что сказано.

Рука окаменела от напряжения. Я снова опустила её между ног. Про себя понимала, что могу просто сказать ему в лицо — мне это не нравится. Но не сказала. Пальцы скользнули между бёдер, и я прикрыла глаза.