Но когда Демир увидел мою улыбку, он замер. Его взгляд стал ледяным, и он процедил сквозь зубы:

— Хорошо. Я скажу Луке отвезти тебя в аэропорт. Собирайся.

Он развернулся и пошёл к дому, а я осталась стоять на дорожке, всё ещё улыбаясь. Я посмотрела на Босфор, на чаек, на закатное небо и прошептала:

— Я ещё вернусь сюда.

На глаза навернулись слёзы, и я почувствовала, как сердце заболело. Я прижала ладонь к груди и поняла: я влюбилась в него.

По-настоящему.

И это чувство было страшнее любого контракта.

24

24

Я бросила телефон на кровать и достала сумку. Вещей было немного: джинсы, пара футболок, бельё, косметичка. Я складывала их, не глядя, мысли крутились вокруг одного — он действительно отпускает меня. Дал обратный билет. Я могу улететь через несколько часов домой! Но почему от этой мысли мне грустно?

Телефон завибрировал. Эмре.

«Карина, как ты? Всё в порядке? Этот псих ничего тебе не сделал?»

Я села на кровать и набрала его.

— Карина, слава богу, — он ответил сразу, голос звучал взволнованно. — Я уже думал, ты трубку не возьмёшь. Как ты? Где ты?

— Дома, — сказала я. — То есть на вилле. Собираю вещи.

— Собираешь вещи? Он что, выгоняет тебя?

— Нет, — я усмехнулась. — Он меня отпускает на несколько дней. Дал билет до Петербурга. Сказал, что я могу уехать.

В трубке повисла пауза.

— Отпускает? — переспросил Эмре. — Просто так? Демир Османоглу никогда никого не отпускает просто так. Ты уверена, что это не ловушка?

— Он дал мне выбор, — я сложила свитер и сунула его в сумку. — Сказал, что если я хочу навестить дом, он не будет держать.

Эмре хмыкнул.

— Слушай, я не верю ни одному его слову. Но раз уж так вышло... У меня есть предложение. Я через неделю уезжаю в Италию. У меня там родственники, и работу уже нашли — небольшая галерея во Флоренции, нужен реставратор. Поехали со мной.

Я замерла со сложенной футболкой в руках.

— В Италию?

— Да. Уедешь из этого проклятого дома, разорвёшь контракт. Я знаю, он будет в бешенстве, но хоть одна его муза сбежит до того, как он высосет из неё все соки.

— Что ты имеешь в виду? — я села на кровать.

Эмре замялся.

— Я навёл справки, Карин. Про всех, кто был до тебя. Последняя его муза была из Норвегии, Ингрид. Она покончила с собой через месяц после того, как он её выбросил. Наглоталась таблеток в своей мастерской. Я специально узнавал у её знакомых в Осло, они подтвердили.

Я в ужасе уставилась в пол.

— …Что?

— Но никто не винит Демира, — продолжал Эмре. — У неё якобы была депрессия, творческий кризис, всё такое. Но я думаю, это он довёл её. Как и всех остальных.

Я молчала, пытаясь переварить услышанное.

— У тебя есть неделя подумать, — сказал Эмре мягче. — Я улетаю в следующий понедельник. Если решишься, напиши. А пока просто поезжай домой, отдохни, приди в себя. Ты измотана, это видно.

— Спасибо, Эмре, — прошептала я. — Я подумаю.

— Береги себя, Карин. И не доверяй ему.

Я сбросила вызов и ещё несколько минут сидела, глядя в стену. Ингрид. Самоубийство. Перед глазами всплывали сны: мёртвая девушка во флорентийской спальне, старуха в поезде, цепочка, которая обожгла его руку…

Я тряхнула головой и застегнула сумку. Потом спустилась вниз.

На кухне уже суетились. Зейнеп резала овощи на доске, а у плиты стояла Сафие-ханым — пожилая женщина с седыми волосами, собранными под платок, которая помешивала что-то в огромной кастрюле.

Увидев меня, они обе замерли и переглянулись.

— Карина, — виновато начала Зейнеп. — Не желаете поесть перед отъездом? Сафие-ханым приготовила суп.

— Я не голодна. Спасибо.

Я налила себе воды и пила её, стоя у стойки, а сама смотрела на них поверх стакана. Они снова переглянулись — быстрый, тревожный взгляд, который они, наверное, считали незаметным.

— Зейнеп, — сказала я, ставя стакан на стол. — Ты ведь давно здесь работаешь?

— Год, — ответила девушка, не поднимая глаз от лука.

— А вы, Сафие-ханым?

Повариха замерла с половником в руке.

— Долго. Очень долго.

— И вы видели других девушек, которые приезжали сюда? — спросила я прямо. — Таких, как я? Которые подписывали контракт с Демиром?

Тишина. Зейнеп опустила нож, Сафие-ханым поставила кастрюлю на плиту и медленно повернулась ко мне.

— Не надо об этом, кызым.

— Надо, — упрямо ответила я. — Я хочу знать. Они уезжали? Или исчезали?

— Уезжали, — быстро сказала Зейнеп. — Все уезжали. Через месяц, через два. Садились в машину и уезжали.

— А их вещи? — я шагнула к ним. — Их картины? Что оставалось после них?

— Ничего, — ответила Сафие-ханым с горечью. — Эфенди всё убирал. В свою мастерскую. Наверх.

— Там их картины? — оживилась я. — Те, что они нарисовали по контракту?

Сафие-ханым молчала. Зейнеп смотрела в пол.

— Сафие-ханым, — я подошла к ней почти вплотную. — Вы знаете, что здесь происходит. Скажите мне правду. Пожалуйста.

Повариха подняла на меня глаза.

— Там не только картины, — прошептала она. — Там портреты. Их портреты.

— Демир рисовал их?

Она мотнула головой, и отвернулась к плите.

— Не ходи туда, кызым, не надо, — запричитала она, помешивая суп. — Не ходи. И уезжай, пока можешь.

Я смотрела на её сгорбленную спину, и внутри меня всё вставало на свои места.

Я вспомнила свои сны. Они приходили ко мне не просто так.

— Спасибо, — сказала я тихо. — Я поняла.

Я вышла из кухни, поднялась к себе и приняла холодный душ. Оделась в джинсы и простую белую рубашку, собрала волосы в хвост и не стала краситься.

Контракт лежал в ящике тумбочки. Я взяла его, пролистала страницы с его подписью и моей — тридцать три ночи, доступность, право рисовать меня круглые сутки. Прижала папку к груди и пошла в его кабинет.

Демир сидел за столом, перед ноутбуком. Увидев меня, он не удивился — только откинулся на спинку кресла и сложил руки на груди.

— Пришла попрощаться?

Я подошла к столу и положила перед ним контракт.

— Я хочу разорвать его. Навсегда.

Он перевёл взгляд на бумагу, потом на меня.

— Какие причины?

— Потому что я хочу домой. Навсегда, а не на несколько дней. Я хочу вернуться в Петербург и забыть всё это.

Он хмуро усмехнулся.

— Ты врёшь. Ты не хочешь забыть. Ты просто боишься. Ты узнала что-то, что напугало тебя. Я хочу знать что?

— Я имею право разорвать контракт. Там нет пункта о том, что я обязана сказать почему.

— Есть пункт о последствиях. Ты его читала?

— Читала. Штраф. Я готова его заплатить. У меня есть деньги, я продала картину.

— Дело не в деньгах, — он взял контракт, пролистал до последней страницы и развернул ко мне. — Пункт четырнадцать. Читай вслух.

Я пробежала глазами по бумаге и почувствовала, как холодеют пальцы.

— «В случае досрочного расторжения по инициативе Художника, Художник теряет право создавать и выставлять любые произведения искусства, включая, но не ограничиваясь, живопись, графику, скульптуру и цифровое искусство, на территории всех стран, где работает Заказчик. А также лишается возможности когда-либо в будущем взять в руки кисть или иной инструмент для рисования».

Я дочитала и замолчала, вытаращив глаза. Смысл написанного доходил до меня медленно, тяжело. И больно.

— Что значит «лишается возможности»? — переспросила я, поднимая глаза. — Как ты собираешься это обеспечить? Будешь следить за мной до конца моей жизни?

Демир откинулся на спинку кресла, покачав головой.

— Тебе лучше не знать, как я это обеспечу. Но поверь: ты больше никогда не сможешь рисовать. Кисть выпадет из твоих рук, краски потеряют цвет, холст станет пустым. Вдохновение, которое ты чувствуешь, когда смотришь на закат или на лица людей, исчезнет навсегда. Ты перестанешь быть художницей в ту же секунду, как я подпишу расторжение.