Вдоль стен стояли подрамники, но все холсты были чистыми — ни одного мазка, ни одной линии. Только белая грунтовка и пыль по углам.

Я прошла вдоль стены, провела пальцами по пустым полотнам, обернулась к нему.

— Ты всё спрятал. Все улики, все работы прошлых художниц. Где они?

— Я ничего не прятал, — Демир стоял у двери, прислонившись плечом к косяку. — Эти работы были мне не нужны. Я их уничтожил. Они не представляли для меня больше никакой ценности.

— Я знаю, что ты рисовал их перед тем, как контракты заканчивались, — я шагнула к нему. — А потом они исчезали. Ты им угрожал исчезнуть? Тоже держал взаперти перед этим?

— Ты серьезно такого обо мне мнения? Я никого никогда не держал силой. Кроме тебя, конечно, — его голос оставался ровным. — Я давал им столько денег, что им больше никогда не нужно было работать. Они уезжали. Каждая — в свою страну, в новую жизнь.

— Но Ингрид... — заикнулась я, вспоминая слова Эмре.

— Ингрид? Ты знаешь о ней? Интересно, какая птичка тебе шепнула.

— Не важно. Что с ней? Она мертва?

— …Да. Она покончила с собой через месяц после окончания нашего контракта. Это правда. Но я не трогал её. Я даже не знал, пока мне не сообщили. У неё были свои причины сделать это.

Я хотела возразить, хотела сказать, что не верю ему, но он вдруг приблизился и прижал палец к моим губам. А потом поцеловал — мягко, без напора. Я опешила. Поцелуй был коротким, но он оставил меня без слов.

Демир отстранился и взял меня за руку.

— Пойдём, джаным. Тебе нужно выпить успокоительного. Ты вся трясешься.

Он повёл меня обратно в гостиную, усадил на диван, налил в стакан воды из графина и протянул мне. Я выпила, чувствуя, как холодная жидкость гасит пожар в горле и груди. Демир сел рядом, но не прикасался ко мне, просто смотрел на меня, ожидая, пока я приду в себя.

— Ты хотела убежать, ничего не сказав, — произнес он наконец. — Ты попыталась. И за это я тебя накажу.

Я ужаснулась его заявлению и уже хотела встать, но его ладонь легла на моё бедро, прижимая обратно к дивану.

Демир наклонился к моему уху и прошептал:

— Обещаю, ты будешь жалеть об этой ночи до конца своих дней.

28

28

ДЕМИР

Я пообещал ей, что она будет жалеть об этой ночи до конца своих дней, и сразу впился в её губы. Не целовал — жрал, как голодный зверь, который слишком долго сидел на цепи. Я никогда не был бабником и терпеть не мог, когда ко мне прикасались без моего разрешения, а уж тем более не позволял ни одной музе думать, что она может иметь надо мной хоть какую-то власть. Но эта девчонка сводила меня с ума, тянула к себе, как зависимость, от которой невозможно избавиться.

Пьяный запах её разгорячённого тела ударил в голову и требовал одного — взять её, трахнуть так, чтобы она забыла собственное имя.

Я сжимал её талию одной рукой, а второй уже скользнул между бёдер, туда, где было горячо и влажно. Она задрожала и попыталась отстраниться, но я прижал её к себе ещё крепче, не давая шевельнуться. На мгновение она замерла и перестала сопротивляться, только смотрела на меня блестящими от слёз глазами, и от этого взгляда возбуждение накрыло меня с головой ещё больше.

Карина была первой, кого я подпустил к себе так близко, первой, кому позволил жить в этом доме. Другие музы жили в арендованных апартаментах, ей я позволил жить в своем доме, откуда она так яростно желала убежать. Любая другая уже поплатилась бы за такую дерзость, но с ней всё вышло иначе, и я сам не понимал до конца, почему.

Я сосал и кусал её губы, пока они не распухли, потом сжал её щёки пальцами, заставляя приоткрыть рот, и протолкнул язык внутрь — вылизывал, пробовал на вкус, изучал. Она цеплялась за мои волосы, пыталась отвечать, но я контролировал каждое движение, не отдавая ей инициативу.

Когда она забарабанила ладонями по моим плечам, показывая, что задыхается, я просто подхватил её под ягодицы, заставил обхватить меня ногами и понёс в ванную, не отрываясь от её рта.

Включил душ и прижал её спиной к плитке. Вода полилась на нас сверху, стекала по спутанным волосам, по обнажённой коже, и я отпустил её губы только когда почувствовал, что она вот-вот потеряет сознание. Карина судорожно вдохнула, её лицо раскраснелось, нижняя губа была прокушена, и на ней проступила капля крови. Я провёл по этой капле большим пальцем, размазывая по коже, и сказал то, что она должна была услышать:

— Я уже говорил, что накажу тебя. Не смотри на меня так. Я не собираюсь заниматься с тобой любовью. Я трахну тебя. Трахну так жёстко, что твоя душа содрогнётся и будет умолять меня остановиться.

— Нет, Демир, пожалуйста, не надо так.

Но вместо того чтобы оттолкнуть меня, она вдруг подняла ладонь и осторожно коснулась моей щеки. Её пальцы были холодными и мокрыми, и это простое, робкое прикосновение с её стороны заставило меня замереть. Карина гладила мою скулу так, будто пыталась успокоить дикого пса, который сорвался с поводка и уже готов был вцепиться ей в горло.

— Ты можешь быть другим, — прошептала она. — Я знаю, что можешь. Я видела это. Там, на террасе, когда ты спрашивал разрешения поцеловать меня. Когда ты лежал рядом и обнимал меня, пока я засыпала. Ты не обязан быть таким жестоким. Я могу научить тебя нежности, если ты позволишь.

Её слова задели что-то. Какой-то нерв.

Я закрыл глаза и прижался лбом к её лбу. Вода стекала по нашим лицам, и я чувствовал её дыхание на своих губах — частое, неровное, но она не отстранялась. Она ждала.

— Ты не понимаешь, — прошипел я. — Если бы я мог выбрать другой путь, я бы выбрал. Если бы существовал иной способ разбудить тебя без боли, я бы им воспользовался. Но его нет. Ты должна пройти через это.

— Через что? О чём ты говоришь?… Я не понимаю тебя.

— Через боль, — ответил я, поднимая голову и глядя ей прямо в глаза. — Через неё ты станешь собой. Той, кем была до всего. Той, кого я ищу уже очень долго. Ты сильнее, чем думаешь, но твоя сила спит, и разбудить её можно только одним способом… Сделав тебе очень больно.

— Мне страшно, — прошептала она, и по её щекам снова потекли слёзы, смешиваясь с водой. — Я не понимаю.

— Прости меня, джаным, — я взял её лицо в ладони и провёл большими пальцами по мокрым щекам. — Прости за то, что я сейчас с тобой сделаю. Когда всё закончится, я расскажу тебе всё. Или ты сама мне расскажешь, потому что вспомнишь. Но сейчас у меня нет другого выхода.

— Что ты такое говоришь? — она вцепилась в мои запястья, пытаясь удержать мои руки у своего лица, будто боялась, что я отпущу её и сделаю то, чего она боится.

— Ты будешь ненавидеть меня, — продолжал я, не сводя с неё глаз. — Больше всего на свете. За эту ночь, за каждое прикосновение, за каждую секунду боли, которую я тебе причиню. И у тебя будет на это полное право. Я мог бы пытать тебя иначе — холодно, расчётливо, вытягивая из тебя правду криком. Но я не способен так издеваться над тобой. Не над тобой. Поэтому я могу лишь жестоко любить тебя. Это единственное, что мне осталось.

— Зачем? — она почти кричала. — Зачем причинять боль, если можно просто любить? Зачем тебе нужно, чтобы я страдала?

— Ты видишь странные сны, — сказал я тихо, и она замерла. — Я знаю, что видишь. Другие тела, другие эпохи. Ты просыпаешься среди ночи от собственного крика, а на твоей шее остаются следы от пальцев, которых никто не оставлял. На груди проступает знак, которого утром уже нет. Ты не понимаешь, что с тобой происходит, и думаешь, что сходишь с ума. Я прав?

Она молчала, только слёзы текли быстрее, а губы задрожали. Я видел, как в её глазах борются противоречивые чувства.

— Скажи мне, — потребовал я. — Скажи, что это правда.

Она молча кивнула. Этого было достаточно.

— Это не сны, Карина. Это воспоминания. Ты видишь жизни своих предков, их смерти, их страх, их боль. Всё это передаётся по женской линии из поколения в поколение, и ты — последняя. Ключ ко всему.