— Переворачивайся, — скомандовал Макс. — Сейчас бедро. Будет весело.

Кожа на бедре отозвалась на иглу ещё большей болью, которая отдавала в низ живота. Я уткнулась лицом в пелёнку, вдыхая запах антисептика, и думала о Демире. Как он посмотрит на меня, когда увидит эту графику? Разозлится? Его холёная натура коллекционера сочтёт это вандализмом? Или вызов только распалит его интерес?

Когда Макс закончил, я с трудом поднялась с кушетки. Ноги дрожали, кожа под плёнкой саднила.

Инна откуда-то извлекла бутылку вина и три пластиковых стаканчика. Мы пили прямо там, среди банок с краской. Вино быстро ударило в голову на фоне физического шока.

— Думаешь, твой турецкий шейх не расторгнет контракт из-за этого? — Инна кивнула на мою замотанную ногу.

— Это не его дело. Если он ценит искусство, он должен понимать язык тела.

— Ну-ну. Главное, чтобы он не решил содрать с тебя эти холсты вместе с кожей.

— Сама меня подговорила, а теперь пугаешь. Хороша подруга!

— А то! Поэтому ты со мной и дружишь. Нет?

Домой мы вернулись за полночь. Я добралась до кровати, чувствуя, как горит и ноет всё тело. Инна помогла обновить мазь и ушла к себе. Я закрыла глаза и мгновенно провалилась в сон.

10

10

СОН КАРИНЫ

Мне снова снилась не моя жизнь.

Аромат цветущих магнолий и южного лета. Это была Флоренция. Я узнала эту панораму с холмов: черепичные крыши, купол Брунеллески, застывший в серебряном лунном свете, и узкие улочки, уходящие в темноту. Эпоха Возрождения.

Я посмотрела на свои руки — тонкие пальцы в тяжёлых перстнях, кружевные манжеты дорогого платья. Я была дочерью старинного рода Эванджелисти, и мой отец каждый день приводил в палаццо новых мужчин. Графы, торговцы шёлком, молодые патриции — все они смотрели на меня как на дорогую деталь интерьера, которую нужно выгодно пристроить. Я отказывала каждому и запиралась в библиотеке, где среди томов Данте и Боккаччо прятала рукописные переводы немецких легенд о Фаусте. Человек, заключивший сделку с дьяволом ради одного мгновения абсолютной полноты бытия, — эта мысль завораживала меня гораздо больше, чем любые ухаживания.

В ту ночь в спальне было невыносимо душно. Я открыла окно, сбросила платье, оставшись обнажённой на шёлковых простынях, и раскрыла книгу. Лунный свет падал на страницы, я читала о Гретхен, о её падении. Пальцы сами скользнули вниз, к животу, потом ниже. Я ласкала себя медленно, с нарастающим давлением, запрокидывая голову и шепча имя, которое вычитала в запретных книгах. Чужое, пугающее имя.

Шорох на балконе заставил меня замереть.

— Кто здесь?

Я не успела прикрыться. В окне стоял мужчина в венецианской маске Баута — белой, с выступом для подбородка. Его торс был обнажён, смуглая кожа покрыта вязью татуировок, похожих на османские клейма. Широкие плечи перекрывали проём. Я открыла рот, но он уже оказался рядом и накрыл мои губы тяжёлой ладонью. Тот, кто приходил ко мне каждую ночь во сне, пришёл снова. Но на Яву.

— Sus pus, — выдохнул он мне в ухо.

Я потянулась к нему, пока он удерживал меня за плечо. Мои пальцы нащупали завязки его шаровар, развязали их и скользнули внутрь. Я достала его член, мягкий и горячий, и провела им по своей щеке, прижимаясь лицом к коже. Я не верила, что это происходит по-настоящему. Раньше мне это только снилось.

Он смотрел сверху и молча улыбался под маской. Я чувствовала. Я начала лизать головку, потом провела языком по всей длине, поцеловала, как целуют губы. Во рту пересохло после выпитого за ужином вина, слюны не хватало, но я взяла его целиком и толкнула глубже, целясь в горло. Меня тут же сдавил рвотный спазм, но это помогло — потекло больше слюны. Он застонал и запустил пальцы в мои волосы, перебирая пряди, но не направляя. Я сосала и двигала рукой в одном ритме. Он гладил меня по голове. Воздуха не хватало, я подняла помутневший взгляд, приподнимаясь. В такой близости я заметила рога на его голове — они были небольшими, тёмными. Я испугалась.

Он резко перехватил мои запястья одной рукой и зафиксировал их над головой, уложив меня на спину. Колено раздвинуло мои бёдра грубо и уверенно. Я почувствовала жёсткую ткань его шаровар и невероятный жар, исходящий от его тела. Губы прижались к моей шее, зубы прихватили кожу, и я застонала в его ладонь, теряя остатки воли.

Это было насилие, чистое насилие, но тело тянулось ему навстречу, как всегда. Его свободная рука ушла вниз, пальцы погрузились внутрь меня без подготовки — жёстко, ловко, словно он разминал податливую глину на гончарном круге. Он брал меня именно так, как нужно было моему телу, подчиняя своему темпу. Удовольствие накрыло мгновенно — болезненной ослепляющей вспышкой. Я выгнулась на простынях, кусая его ладонь.

Теперь я смотрела на всё это со стороны, и оставалась собой — Кариной, застрявшей в чужом сне. Утренний свет заливал флорентийскую спальню, и в этом ярком освещении тело девушки на постели выглядело как сломанная кукла. Её глаза были открыты, но в них не было жизни. На шее багровели следы от пальцев, простыня сбилась, обнажая красивую грудь и бёдра. В её позе не осталось ни капли той страсти, что наполняла комнату этой ночью.

Я смотрела на неё будто из-за зеркала. Немой наблюдатель трагичной сцены.

Дверь распахнулась с грохотом. Первым вбежал отец, за ним трое слуг. Старик замер на полпути к кровати, его лицо побагровело, рот открылся. Он смотрел на дочь и не двигался. Один из слуг перекрестился и попятился, другой бросился к окну и распахнул ставни.

Отец наконец издал звук — надсадный стон, и рухнул на колени у постели, схватив мёртвую руку дочери.

— Кто? Кто это сделал? — взмолился он, но никто не ответил.

Служанка, старая женщина, которая вырастила эту девушку с пелёнок, протиснулась мимо слуг и склонилась над телом. Она откинула простыню, осмотрела бёдра, прикоснулась к внутренней стороне, и её лицо исказилось.

— Господин, — с ужасом произнесла она, выпрямляясь, — её лишили девственности.

Отец поднял голову, его глаза наполнились слезами и яростью. Он что-то закричал, но я не разбирала слов, потому что моё внимание перетянул на себя слуга, вышедший на балкон. Он замер там, глядя вниз во внутренний двор, и вдруг позвал остальных. Все бросились к балкону. Я увидела, как они перегнулись через перила, и услышала новый вскрик.

На каменном полу балкона, прислонённый к стене, стоял холст. На нём была изображена эта самая комната, эта самая постель, и на ней — девушка с запрокинутой головой, с открытым ртом и закатившимися глазами, а над ней нависал мужчина в маске. Его рука сжимала её горло. Композиция была откровенной до неприличия, каждая деталь прописана. Девушка нарисовала собственную смерть перед смертью.

Отец, увидев картину, отшатнулся и схватился за грудь. Его лицо перекосилось от ужаса и отвращения. Слуги стояли в оцепенении, пока служанка не перекрестилась и не зашептала молитву.

Затем мой ракурс сменился, как это бывает только во сне. Я больше не стояла на балконе — я оказалась во тьме.

11

11

КАРИНА

Я сползла с кровати и на негнущихся ногах поплелась в ванную. Голова ещё оставалась там, во сне, — в душной флорентийской спальне. Включила свет над раковиной, и стянула через голову влажную от пота рубашку. Повернулась к зеркалу, чтобы осмотреть пластыри на предплечье и бедре, и замерла с открытым ртом.

На коже, прямо над сердцем, горел воспалённый рисунок. Перевёрнутая пентаграмма, окружённая мелкими знаками. Кожа вокруг вздулась, от неё шёл настоящий жар. Я закричала, не сдерживаясь, и через несколько секунд дверь распахнулась. Испуганная Инна влетела в ванную в пижаме, и схватила меня за плечи.

— Карина! Что случилось?! Что такое? — она трясла меня, вглядываясь в глаза, потом быстро обшарила взглядом комнату, но ничего не увидела.

Я снова посмотрела в зеркало и не поверила себе. Никаких знаков. Чистая кожа, только красные пятна от подушки на щеке. Я тяжело дышала и указывала пальцем на зеркало, но сказать ничего не могла. Инна перевела взгляд на мое отражение, потом на меня, и нахмурилась.