— Вы правы, — ответил он наконец. — В Петербурге. Галерея современного эротического искусства. Выкупили три года назад после того скандала с видео-артом. Лично Вы там ни разу не были, эфенди.

— Тогда какого черта ты сразу не предложил поехать туда?

— Извините. Я полагал, что после... инцидента с эстонской художницей Вы избегаете постсоветского пространства.

— Эстонка была клинической истеричкой, Лука. При чем тут география?

Я чуть прибавил скорость. Идея начинала мне нравиться. Искусство, замешанное на русской тоске, морозе и великой литературе. Я никогда не работал с таким материалом. И он казался мне запредельно сладким.

— Лука, какой темперамент у русских девушек? Норвежские — холодные снаружи, внутри сжатая пружина. Агрессивные, но предсказуемые. Датские — мягкие, но слишком быстро привязываются и начинают мнить себя хозяйками. А вот русские? Какие они? — я сделал паузу, ухмыляясь. — Загадка. Все о них говорят, но никто толком не знает.

Лука помедлил.

— Я думаю, это гремучая смесь, Демир-бей. Могут быть нежными и покорными, а через секунду разбить о вашу голову бутылку. Читали Достоевского? Это как раз про них. Широта души и постоянные крайности.

Я хмыкнул.

— Русское искусство вообще удивительно, — я говорил больше для себя, чем для Луки. — Оно пропитано страданием, но при этом невероятно телесное. У них иконы и авангард парадоксальным образом связаны. Какая интересная история будет…

— Эфенди, всегда хотел спросить. А как Вы узнаете свою очередную музу? — осторожно спросил Лука.

Я прикрыл глаза, воображая будущую встречу.

— Сначала по походке. Женщина, в которой горит искра, никогда не идет прямо. Она движется так, будто плавно обходит невидимые препятствия. Затем по манере говорить. Иногда она вообще молчит, но ты чувствуешь — это молчание громче слов. Понимаешь, что у нее загадка внутри. Потом по запаху. Не духи. Уникальный собственный шлейф. Ты понимаешь, что это — твое. А потом по глазам. По глазам сразу всё видно. В них стоит голод, который нельзя утолить ни деньгами, ни славой, ни сексом. Жажда оставить свой след в искусстве. Когда я вижу такой взгляд, я уже не могу отступить.

Я встряхнул головой. Ингрид осталась там, в деревянном коттедже у холодного моря. Архив пополнился. Муза не та. Дело закрыто.

— Готовь самолет, Лука. Завтра мы летим в Петербург. Посмотрим на русскую душу вблизи.

1

1

КАРИНА

Билет на вечернее открытие я сжимала в руке очень бережно. Пять тысяч — почти недельный бюджет на краски и холсты, но я решила, что оно того стоит. Галерея Демира Османоглу открывалась в Петербурге, в старом особняке на Литейном, и мне просто повезло попасть в число тех, кто успел купить билет до того, как их раскупили.

Из дома я выходила с ощущением, что иду на что-то по-настоящему важное. Будто на выпускной или день рождение. Собрала волосы в красивый пучок, подвела глаза, накрасила губы блеском, надела чёрное платье из шелка, которое доставала только по особым случаям. Такси уже ждало у подъезда, белая машина подкатила минута в минуту.

— Куда? — устало спросил водитель.

— Новая галерея на Литейном.

Он глянул в зеркало и одобрительно хмыкнул. Я невольно улыбнулась.

Город будто ждал этого вечера. Все, кто хоть немного интересовался искусством, знали: открытие галереи Османоглу — большое событие.

Доехали за двадцать минут без пробок. У особняка я на секунду замешкалась. Старое здание с пилястрами и массивными дверями. В основной корпус была встроена стеклянная пристройка с подсветкой. Современно и красиво.

Мокрый после дождя асфальт отражал желтые огни пристройки. Мне тут же захотелось это зарисовать. Я расплатилась с водителем, поправила выбившуюся прядь и вошла.

Внутри самой галереи всё было выстроено просто и дорого: белые стены, высокие потолки, свет направлен так, что каждая картина выделялась. Я сразу заметила несколько полотен из серии «Плоть и дух» — те самые, о которых до хрипоты спорили в арт-тусовке в прошлом сезоне. Пейзажей здесь не было, только люди — обнажённые, переплетённые, пойманные в моменты, которые обычно прячут за закрытыми дверями.

Я медленно переходила от одной работы к другой, стараясь не выглядеть жадной до впечатлений, хотя внутри всё трепетало и смущалось от такого откровенного искусства.

Вокруг стояли люди с бокалами, в дорогих костюмах, смеялись светским смехом, вели приглушённые беседы. Я чувствовала себя здесь немного чужой, но оторваться от холстов не могла — в них было что-то настоящее. Страсть. Или любовь. Порой… похоть.

В центре зала висела огромная картина — «Предел доверия». Я знала её по репродукциям, но вживую она поражала ещё больше.

На полотне мужчина сидел, широко расставив ноги, и держал женщину за шею. Она сидела у него на коленях, спиной к его груди, ноги в чулках разведены, на шее ошейник. Он проводил языком по её щеке, а второй рукой — у неё между ног. Лицо женщины выражало боль и наслаждение сразу. Вокруг валялись цепи, плётка, на заднем плане стояла металлическая кровать. Я подошла ближе и всмотрелась в её черты.

У меня перехватило дыхание: тёмные волосы, светлые глаза, губы — женщина на картине была на удивление похожа на меня. Я даже отступила на полшага назад и снова вгляделась.

Сходство действительно бросалось в глаза.

От картины невозможно было оторваться. От нее веяло откровенностью. Мне даже показалось, что я чувствую жар, исходящий от нее.

Я стояла и понимала, что не могу отвести взгляд. Мало того — я представила себя на месте этой женщины. Не просто представила, а захотела оказаться там, с тем мужчиной. Внизу живота заворочалось горячее, тёмное желание, и я сжала бёдра, надеясь, что никто не заметит моего состояния.

— «Предел доверия», — раздался за спиной низкий мужской голос.

Я вздрогнула, будто меня коснулись, и обернулась.

Он стоял в трёх шагах. Высокий, выше меня на голову даже с учётом моих каблуков. Чёрные густые волосы небрежно зачёсаны назад, тёмные глаза смотрели прямо на меня. Смуглая кожа, полные губы. От него пахло терпко и пряно, древесными нотами — Dior Sauvage, я узнала.

— Простите?

— Картина, — незнакомец кивнул на полотно. — Вы смотрели так, будто хотели войти в неё.

У меня загорелись щёки. Неужели мои эмоции так легко считать?

Я прижала пальцы к шее, пытаясь справиться с неловкостью.

— Я просто… — запнулась, — просто эта девушка на картине…

— Похожа на вас, — закончил он.

— Вы тоже заметили?

— Это трудно не заметить. Сходство сильное. Наверное, художник так увидел женскую красоту. Вы подходите под его видение.

Он шагнул ближе. Я инстинктивно качнулась назад и упёрлась спиной в стену. Но незнакомец больше не вторгался в моё пространство — просто встал рядом, разглядывая холст вблизи.

— Вы художница? — спросил он, не поворачивая головы.

— Да.

— Это видно.

— По чему?

— По тому, как вы смотрите. Не как покупатель. Не как любитель. Как человек, который сам хочет создавать такое. Я прав?

Я кивнула. Он оказался прав, и ещё он был до невозможности хорош собой — словно актёр из восточного сериала, где любовь всегда ранит. В его лице всё было правильное, но в глазах пряталась какая-то тёмная история. Но это нисколько не портило его, наоборот — тянуло разглядывать.

— Вы тоже художник?

— Да.

— Я так и подумала. У вас взгляд коллекционера.

— Коллекционера? — он повернулся ко мне, и я встретилась с его прямым взглядом. — Почему вы так решили?

— Потому что вы не просто смотрите. Вы оцениваете. Отбираете. Я права?

Он коротко кивнул и усмехнулся. От этого простого движения у меня по спине побежали мурашки. Что-то в его усмешке было будоражащим.

— Можно узнать ваше имя? — спросила я, сама удивляясь своей смелости. Обычно с мужчинами знакомиться мне было сложно. Если только они сами не проявляли активную инициативу.