Я вдохнула и сказала ровно:

— Нет.

Он приподнял бровь.

— Что?

— Я не сниму халат. Но предлагаю другой вариант.

Демир сложил руки на груди и откинулся на спинку, выжидая.

Я развязала пояс халата и вытянула длинную ленту из петель. Халат распахнулся, но я придержала его рукой, не давая ткани соскользнуть с плеч.

— Я завяжу тебе глаза, а ты нарисуешь меня по памяти и по воображению. Ты же сам говорил, что искусство — это не то, что мы видим, а то, что чувствуем. Вот и почувствуй меня без глаз.

Он смотрел на меня несколько секунд, и я видела, как в его взгляде борются раздражение и любопытство. Потом уголки его губ сложились в одобрении.

— Ты хочешь, чтобы я рисовал вслепую.

— Я хочу, чтобы ты доверился своему чутью.

Он коротко усмехнулся и кивнул.

— Хорошо. Иди сюда.

Я подошла. Он сидел, а я стояла над ним, чувствуя, как его дыхание касается моих бедер сквозь тонкую ткань. Мои пальцы подрагивали, когда я поднесла пояс к его лицу. Он закрыл глаза, и я плотно, но не слишком туго завязала ленту на его затылке. Его лицо сразу расслабилось, стало мягче, и я не удержалась — наклонилась и легко поцеловала его в щеку.

Демир замер.

— Что это было? — спросил он холодно.

— Чтобы твое воображение лучше работало.

Я опустилась перед ним и положила ладони на его колени. Он замолчал. Мои губы коснулись его груди там, где рубашка была расстегнута, и кожа была горячей и гладкой, пахла сандалом и солью. Я поцеловала его ключицу, потом центр груди.

— А это? — выдохнул он, пытаясь понять, где я нахожусь сейчас.

— Чтобы воображение работало дольше.

Я продолжила целовать его грудь, спускаясь ниже, к животу. Сильные мышцы напрягались под моими губами.

— Карина, — прорычал он.

Я подняла голову. Его лицо было напряжено, челюсть сжата, ноздри раздувались.

— Да? Что-то не так?

Он не выдержал. Его рука метнулась вперед, схватила меня за талию, и я оказалась у него на коленях. Пальцы сжались на моих бедрах, он рванул халат вниз, срывая его с меня. Ткань упала на пол, и я осталась в одном черном кружевном белье.

— Ты решила поиграть со мной, — прорычал он. — Думаешь, это уместно во время работы?

— Ты обещал рисовать, но не делаешь этого сам.

— Потом нарисую.

Его руки скользнули по моей спине, сжали ягодицы, притягивая меня ближе. Губы нашли мою грудь сквозь кружево, он втянул сосок в рот, прикусывая, и я застонала, подаваясь бедрами вперед. Я почувствовала его возбуждение.

— Ateş gibi, — прошептал он. — Как огонь.

Он держал меня за бедра, не давая двигаться. Я качалась на нем, чувствуя, как он борется с собой. А потом я резко отстранилась, встала и отступила на шаг.

— Что происходит? — рык. — Карина?

— Время рисовать. Ты обещал.

Я подобрала халат, накинула на плечи, не завязывая, взяла со столика чистый холст и карандаш и вложила в его руки.

— Рисуй с закрытыми глазами.

Он сжал карандаш так, что тот едва не треснул.

— Ты жестока.

— Ты хотел меня рисовать. Вот я. Рисуй.

Я отошла к противоположному шезлонгу, села и скрестила ноги. Халат распахнулся, открывая бедра и татуировку, но он не видел их.

Демир шумно выдохнул и начал рисовать.

Сначала движения были резкими и злыми, карандаш царапал бумагу. Потом его плечи опустились, дыхание выровнялось, и рука задвигалась увереннее. Он занялся любимым делом.

Демир вдруг выставил левую ладонь в воздух и повел ею, будто гладил что-то невидимое.

— Что ты делаешь? — спросила я, не понимая таких действий.

— Чувствую тебя.

— Как?

— Как охотник чувствует добычу. Ты не поймешь.

— Куда уж глупой добыче.

— Ты не глупая. Глупые добычи не проворачивают такие трюки.

Я провела языком по своей ладони и медленно засунула указательный палец в рот.

— А так ты чувствуешь?

Он нахмурился и резко повернул голову в мою сторону.

— Что ты делаешь?

— Ничего. Совсем ничего. Молчу.

— Когда молчат, держат рот на замке, а не суют туда что попало.

Я ошарашенно убрала руку от лица. Откуда он знал???

Я подняла руки и сложила ладони в сердечко, направив на него.

— Что я сейчас делаю?

Он устало вздохнул.

— Тебе скучно. Такое показывают десятилетние девочки на концертах. Может, снимешь халат, это было бы куда интереснее.

Я насупилась.

— Откуда ты знаешь, что я показываю?

Он не ответил, только усмехнулся и продолжил рисовать.

Через некоторое время Демир снова поднял ладонь, сканируя пространство, и тогда я медленно распахнула халат полностью — грудь, живот, бедра, все татуировки.

Он замер. Рука зависла в воздухе. Он нахмурился, повернул голову в мою сторону, а потом резко сорвал повязку с глаз.

Я вскочила, не успев запахнуть халат. Демир тоже вскочил. Холст упал на пол, карандаш откатился в сторону.

Он смотрел на меня, на мое тело, на татуировки. Его глаза расширились.

Сделал шаг, потом еще один, схватил меня за локоть и повернул руку, разглядывая змею.

— Что это?

— Тату.

— Их раньше не было. Откуда?

— Я сделала их в Петербурге перед отъездом.

Он смотрел на рисунки, и я видела, как разгорается пожар в его глазах.

— Ты испортила свое тело. Оно было чистым, а теперь забито чужими чернилами.

— Это мое тело, Демир. Я имею право делать с ним что хочу.

— Ты подписала мой контракт, — он жестко оскалился. — Твое тело — часть сделки. Я должен рисовать его, а теперь оно испорчено.

— В контракте такого нет!

— Это есть в моем восприятии. Ты не понимаешь, что сделала.

Он схватил меня за плечо и потащил к дому. Я едва успевала переставлять ноги, халат болтался на плечах.

17

17

— Демир! Что ты делаешь? Пусти, мне больно.

— Терпи.

Он втащил меня в дом, по коридору, вверх по лестнице, в просторную ванную. Включил горячую воду, сдернул с меня халат, схватил мочалку, намылил и начал тереть мое предплечье.

— Ай! Горячо! Ты с ума сошел?!

— Стой смирно.

Я дергалась, пыталась вырваться, но он крепко держал меня за плечо.

— Прекрати! Это не смывается! Это татуировка! Идиот!

Он сжал мои скулы пальцами, заставляя замолчать.

— Еще раз так меня назовешь…

— Мне больно! Это не смоется!

— Всё смывается, если тереть достаточно долго.

Я всхлипнула от жжения на коже.

— Ты сошел с ума. Это мое тело, я имею право…

Демир развернул меня к себе, накрыл мое лицо ладонью, оставляя только глаза.

— Твое тело принадлежит тебе, когда ты одна. Когда ты рядом со мной, оно мое, потому что я рисую его, вижу его, храню в памяти. А ты взяла и осквернила его.

— Я ничего не оскверняла! Я украсила его.

— Украсила? — он поднес мою руку к своему лицу с отвращением. — Чужие чернила, чужая боль, чужая энергия. Игла оставляет след. Ты впустила в тело то, что не имела права впускать.

Я смотрела в его бешеные глаза и вдруг поняла: он говорил не о тату. Он говорил о контроле, о границах, о том, что я посмела изменить то, что он считал своим.

— Демир, отпусти меня, пожалуйста.

— Нет.

— Отпусти, или я сделаю тебе больно.

Он усмехнулся.

— Чем? Своими ноготками?

Он взял мою руку, еще раз посмотрел на змею и покачал головой.

— Иди в душ. Тебе нужен прохладный душ, кожа горит.

Я злилась, но послушно шагнула в душевую прямо в нижнем белье и включила прохладную воду. Он остался стоять у входа, глядя на меня сквозь стекло. Я стояла под струями, вода стекала по плечам и бедрам, но не остужала ни злость, ни возбуждение.

Я была очень зла на него.

— Я хочу к тебе присоединиться, — раздался его грудной голос.

— Нет.

— Да.

— Делай что хочешь!

— Я зайду голым.

Я нервно сглотнула.

— …Мне все равно.

Какое глупое вранье.

Демир медленно стянул рубашку через голову и отбросил в сторону. Я смотрела на его грудь, на рельеф мышц, на темные волосы, сбегающие вниз. Я не могла отвести глаз.