Я надрывно рассмеялась.

— Ты не бог, Демир. Ты не можешь отнять у человека талант. Это не кошелёк, который можно конфисковать. Это здесь, — я прижала ладонь к груди. — Внутри. И никакой контракт этого не изменит.

— Могу, — он смотрел мне прямо в глаза, не мигая. — И ты это знаешь. Ты уже поняла, кто я. Ты видела, на что я способен. Ты знаешь правду, Карина, просто боишься признать её. Но правда не исчезает оттого, что ты отводишь взгляд.

Я молчала, сжимая край стола.

— Ты блефуешь, — сказала я наконец.

— Проверь, — он печально улыбнулся. — Разорви контракт и проверь.

Я стояла перед ним, чувствуя, как земля уходит из-под ног.

— Зачем ты тогда разрешил мне поехать домой? Зачем дал билет, если всё равно не отпускаешь?

— Я разрешил тебе короткие выходные, — он говорил спокойно. — Если ты ещё не видела билеты, там есть обратный. Через два дня ты бы прилетела ко мне в Афины, и мы бы продолжили работу. Я дал тебе передышку, а не свободу.

Во мне проснулась ярость — на него, на контракт, на саму себя за то, что влюбилась в человека, который играет мной, как пешкой.

— Какой ты изверг, — прошептала я. — Ты всё продумал. Ты дал мне выбор, зная, что выбора у меня нет.

— Выбор есть всегда. Просто последствия различаются. Ты можешь уйти, но заплатишь за это. И я не про деньги.

— Я приняла решение, — я выпрямилась и посмотрела ему в глаза. — Я хочу расторгнуть контракт. Я готова рискнуть.

В комнате наступила тишина.

— …Ты готова пойти на такие риски? — повторил он, смотря на контракт. — Ты готова потерять всё, что умеешь, ради того, чтобы убежать от меня?

Я молчала.

А он ждал.

25

25

Демир молчал, ожидая продолжения.

— Если ты действительно можешь лишить меня возможности заниматься живописью в России, — я подбирала слова осторожно, — теоретически я могла бы переехать в страну, где у тебя нет связей. Начать заново где-нибудь в Южной Америке или Азии. Но я не представляю свою жизнь вне родины. Там всё: мои корни, друзья, родители, язык, на котором я думаю. Всё, что меня сформировало. Это и есть моя жизнь.

Он слушал, не перебивая.

— А если ты не ограничишься географией? — продолжила я. — Если ты вообще решишь… проклясть меня? Лишить дара творить? — я усмехнулась, потому что в другом контексте это звучало бы безумно. — Я лучше потеряю жизнь с искрой творца в душе, чем проживу ещё сто лет, будучи лишённой вдохновения. Без способности рисовать я не я. Это не существование, а просто функционирование тела.

— …Серьезное заявление.

Я подняла на него глаза.

— Мне надо подумать, Демир.

— Сколько времени тебе нужно? — спросил он без эмоций.

— Неделя.

Он кивнул и потянулся к телефону.

— Тогда я скажу Луке, что в аэропорт ехать не надо. Пока наш договор в силе, я хочу продолжить сотрудничество. Будь готова этим вечером, я пришлю за тобой машину.

— Где ты будешь меня рисовать? В студии?

Он усмехнулся и покачал головой.

— А с чего ты решила, что рисовать буду снова я? Настала твоя очередь быть художником. Ты же так этого хочешь.

— Моя? — я приподняла брови. — Что ты задумал?

— Увидишь.

— Куда мы поедем?

— Нервничаешь? Не стоит. Ты скоро всё сама увидишь, — он явно наслаждался моей паникой.

— Зачем такая скрытность?

— Никакой скрытности, — он чуть наклонил голову. — Я покажу тебе то, что ты действительно хочешь нарисовать. Локация не имеет значения, важен объект.

Я ничего не ответила, развернулась и вышла из кабинета.

Весь оставшийся день я провела в своей комнате. Пыталась читать, но строчки расплывались перед глазами. Пыталась рисовать в альбоме, но карандаш замирал, не оставляя следа. В голове были обрывки разговора: контракт, проклятие, «ты перестанешь быть художницей». Я смотрела на свои руки и боялась. Боялась, что однажды они действительно забудут, как держать кисть.

Ближе к вечеру в дверь постучали. Лука стоял на пороге и коротко сообщил, что машина подана. Я накинула лёгкое пальто поверх платья, взяла сумку и вышла.

Мы ехали по вечернему городу. Огни витрин и фар расплывались за стеклом. Я молчала, Лука тоже. Через полчаса мы остановились у высокого стеклянного небоскрёба в деловом центре. Лука провёл меня через холл, мимо охраны, к отдельному лифту, который поднял нас на последний этаж. Двери открылись в огромный лофт с панорамными окнами во всю стену. Я вышла и остановилась.

Передо мной расстилался Стамбул — море огней, уходящее за горизонт, минареты, подсвеченные прожекторами, Босфор, отражающий закатное небо.

Лука показал мне столик у окна, где уже были разложены холсты, карандаши, уголь, краски. Вручил мне чистый лист и сказал, что эфенди скоро придёт, после чего удалился, оставив меня одну.

Я подошла к окну и достала телефон, чтобы сфотографировать вид. Город лежал передо мной как на ладони — живой, большой, прекрасный. Я сделала несколько кадров и убрала телефон в карман.

— Карина.

Я обернулась и застыла.

Демир спускался по лестнице из верхней части лофта. На нём были только чёрные брюки, низко сидящие на бёдрах. Влажные после душа волосы зачёсаны назад, капли воды стекали по смуглой шее, по ключицам, по груди. Широкие плечи, рельефные мышцы, гладкая кожа кофейного оттенка. Пресс — шесть чётких кубиков, и те самые линии, уходящие от бёдер вниз, которые называют «поясом Аполлона».

Я смотрела, не в силах отвести взгляд. Мои губы приоткрылись, пальцы сами сжались на подоле платья.

Он спускался медленно, глядя прямо на меня, и уголки его губ чуть приподнялись. Он знал, что со мной происходит сейчас. Знал, как я реагирую на его тело.

— Начнём? — спросил он, останавливаясь в нескольких шагах от меня. — Сейчас приступишь к работе.

Он взял меня за руку и повёл по длинному коридору, вдоль которого тянулись двери. Я шла за ним, всё ещё пытаясь унять бешеное сердцебиение.

— Помнишь, что ты мне сказала в тот вечер, когда выступали эротические артисты? — спросил он, не оборачиваясь.

Я вспомнила сразу. Москва, салон, сцена, его рука на моём бедре, и мой шёпот: «Я хочу это нарисовать».

— Помню.

Он остановился у двух дверей в конце коридора, и повернулся ко мне, взяв мои руки в свои.

— Сегодня я предоставляю тебе эту привилегию как первой из начинающих художников, завоевавших место в моей галерее. Но прежде чем мы войдём, мне нужно твоё согласие. Подтверди, что ты готова и желаешь стать свидетелем того, что я собираюсь тебе показать.

Я смотрела в его тёмные глаза и понимала, что стою на пороге чего-то, что изменит меня.

— Я согласна.

Он кивнул, отпустил мои руки и открыл обе двери.

— После вас.

Я шагнула внутрь. Комната была выдержана в тёмно-красных, винных тонах. Стены обиты кожей, на них висели цепи, кожаные ремни, плётки, какие-то приспособления. В центре возвышалась огромная кровать с чёрными железными прутьями, застеленная алым и бордовым шёлком. Воздух был ледяным от кондиционера, кожа моментально покрылась мурашками.

Из боковой двери вышла Элиф. Полностью обнажённая, только сетчатые чулки от бедер до пят и сапоги на высоких каблуках. Волосы туго стянуты в хвост, на лице тёмный драматичный макияж. Она двигалась плавно, как натренированная танцовщица, и смотрела на Демира с готовностью.

Я почувствовала его руки на своих плечах и вздрогнула. Захотелось все бросить и бежать отсюда. Сдержалась.

— Сегодня ты будешь рисовать с натуры, — прошептал он мне в ухо. — И всё, что ты увидишь, ты не имеешь права прерывать. Они будут позировать именно ради тебя.

Он усадил меня на диван в углу, с которого открывался идеальный вид на кровать. Я села, чувствуя, как мягкая кожа прогибается подо мной. Захотелось провалиться сквозь неё.

Элиф взяла с кровати пульт и включила музыку — томную, с низкими басами.

Началось, подумала я.

Демир сел на край кровати, откинулся на предплечья, широко расставив ноги, и посмотрел прямо на меня. Только на меня. Элиф опустилась перед ним на колени, её руки легли на его бёдра, пальцы скользнули по ткани брюк, сминая её.