Платье. Фиолетовый шелк, тонкие бретели, вырез до пупка, голая спина.

Я примерила его перед зеркалом. И увидела татуировку — змея на предплечье. Для него — харам, осквернение.

Я стянула платье через голову и повесила обратно в шкаф. Вместо него надела светлое летнее платье до колена и белый пиджак.

Внизу, в прихожей, меня перехватила Фатма. Она выскочила из тени коридора всклокоченная, с лихорадочно блестевшими глазами, и вцепилась в мое запястье холодными пальцами.

— Уезжай, — прошептала она на ломаном русском. — Опасно. Слышишь? Опасно.

— Фатма, отпустите, в чем дело?

— Нельзя, нельзя… — она сунула мне в ладонь что-то твердое и отступила, едва в коридоре показался Лука.

Он возник бесшумно, взял Фатму за плечо и спокойно произнес:

— Фатма-ханым, рабочее время вышло. Идите домой.

Она скрылась, больше не взглянув на меня. Я разжала кулак и увидела старый поцарапанный глаз Фатимы — амулет от сглаза. Я спрятала его в карман пиджака и вышла за Лукой.

Я думала, что ужин будет в ресторане, но когда мы выехали за пределы района, Лука повернулся ко мне с водительского сиденья и протянул черную шелковую маску.

— Что это? Зачем? — я отодвинулась, не принимая повязку.

— Пожалуйста, наденьте. Эфенди просил. Если вы откажетесь, он очень расстроится и накажет меня.

Я смотрела на маску, потом перевела взгляд на Луку. Он не шутил, его лицо оставалось серьезным.

Я взяла маску, завязала на затылке, и стало темно. Лука помог мне выйти из машины и повел куда-то, поддерживая за локоть. Под ногами сначала был асфальт, потом деревянный настил, который слегка качнулся. Я споткнулась и чуть не упала, но чьи-то руки уже лежали на моей талии — теплые, крепкие, узнаваемые.

— Осторожно, — голос Демира прозвучал над моим ухом, и я почувствовала, как он прижимает меня к себе.

Он не стал срывать маску сразу. Его пальцы скользнули по моей щеке, заправили прядь за ухо, затем он взял мое лицо в ладони и поцеловал — мягко, сначала в уголок губ, потом в другой. Я не видела его, только чувствовала запах морской соли от его кожи и слышала плеск воды где-то совсем близко.

Демир подхватил меня на руки и понес, я обхватила его шею, уткнувшись лицом в плечо. Он усадил меня на что-то холодное и твердое — перила, поняла я по ощущению, — и только тогда снял маску.

Я открыла глаза и охнула.

Мы были на яхте.

Палуба мягко покачивалась, вокруг расстилался Босфор, усыпанный огнями, а берег виднелся далеко позади. Демир стоял передо мной в белой рубашке с закатанными рукавами, волосы влажные, причесанные назад.

— Почему ты не надела платье, которое я прислал? — спросил он, отступая на шаг и мрачно оглядывая мой скромный наряд.

— Оно слишком открытое.

Его лицо дернулось, на скулах заиграли желваки, но он сдержался и выдохнул. Потом взял мою руку, поднес к губам и поцеловал запястье — долго, с нажимом, глядя мне в глаза.

— С любой другой музой я бы поступил иначе, — произнес он, выпрямляясь. — А с тобой… Я просто разочарован.

— А как бы ты поступил с другой?

Он наклонился к моему уху и прошептал, касаясь губами кожи:

— Я бы выпорол ее до посинения и вставил кое-что в одно место, чтобы слушалась в следующий раз.

Я отшатнулась и прижала ладонь к губам.

— Боже, зачем я спросила.

— Тебе интересно, — он усмехнулся и подал мне руку, помогая спуститься с перил. — И это похвально.

Мы прошли на корму, где был накрыт стол. Свечи, белая скатерть, два прибора. Демир отодвинул для меня стул, наполнил бокалы и поднял свой.

— За твой дебют. Ты ведь знаешь, что это только начало? Картину я заберу завтра, мастерская подготовит ее к выставке.

Я взяла бокал, но не смогла пригубить. Поставила обратно и выпалила:

— Демир, я немного переписала ее. После твоего ухода.

Он медленно опустил свой бокал на стол и посмотрел на меня в упор.

— Переписала? Как именно?

— …Изменила детали.

— Ты можешь сделать копию, — отрезал он. — У тебя талант, ты способна творить гениальные вещи, если будешь слушать правильных людей. Я ведь не зря тебя выбрал.

— Я ценю это. Спасибо.

— Ценность определяется действием. Я ищу не просто исполнителя, а партнера. Того, кто станет моим продолжением в искусстве.

Он смотрел прямо в глаза, и я чувствовала, как этот взгляд проникает под кожу, обнажая то, что я пыталась спрятать.

Неожиданно Демир поднялся, достал откуда-то из-за стола небольшую бархатную коробочку и протянул мне. Я аккуратно открыла ее и замерла.

На серебряной цепочке лежал крест из бриллиантов — холодный, ослепительный, переливающийся в свете свечей.

— Можно я надену его на тебя? — спросил он.

Я кивнула и подняла волосы. Демир обошел меня, застегнул цепочку на шее, и крест лег точно в ямку между ключицами.

— А твоя религия не сочтет это за харам? — тихо спросила я, не оборачиваясь.

Он усмехнулся и провел пальцами по моим плечам.

— Спасибо, что подумала обо мне. Но не беспокойся. Моя религия — это искусство. Если тебе важен этот символ, я уважаю его.

Он поцеловал меня в макушку и задержался губами у виска, а его ладонь скользнула по моему плечу и остановилась там, где под пиджаком скрывался пластырь.

— Как твой ожог?

— Нормально, уже заживает, — я быстро отвела его руку и взяла бокал, чтобы сменить тему. Меньше всего сейчас я хотела, чтобы он узнал про татуировки. Я не представляла, как он отреагирует, и проверять не собиралась.

Мы ели баранину, пили вино и разговаривали о вещах, которые имели значение в искусстве. О предстоящей выставке, о технике старых мастеров. Но под словами, в паузах между глотками, шло другое общение. Он прощупывал мои границы, а я пыталась их удержать.

— Почему у такого мужчины нет постоянной спутницы? — спросила я, отодвигая тарелку. — Неужели не нашлось ни одной, кто зацепила бы тебя?

Демир откинулся на спинку стула и изучал меня с минуту, прежде чем ответить.

— Я искал музу. Но оказалось, что искать надо не предмет поклонения, а того, кто может быть зеркалом. Того, кто поймет, что искусство — это не созидание, а владение.

Он замолчал. Мысль о том, что он говорит обо мне, обожгла.

На обратном пути мы сидели в машине в тишине. Лука обернулся и что-то негромко сказал Демиру по-турецки, тот нахмурился и повернулся ко мне.

— К тебе Фатма приставала?

— Нет. Мы просто поговорили.

— О чем?

— О еде. Спрашивала, что я хочу на завтрак.

Он недоверчиво кивнул.

Когда мы подъехали к вилле, Демир помог мне выйти и не убрал ладонь с моей поясницы.

— Сегодня вторая ночь контракта. Попозируй мне у бассейна.

— Сейчас? — я удивилась и остановилась.

— Я не привык ждать.

— Хорошо…

Я поднялась к себе, накинула халат поверх платья и спустилась во внутренний двор.

Бассейн светился голубым, вода подсвечивалась изнутри, и блики плясали на стенах. Демир сидел на шезлонге, уже без пиджака, расслабленный и задумчивый. Он проводил взглядом мою фигуру и чуть заметно улыбнулся.

— На тебе слишком много всего.

— Условия контракта не обязывают меня к стриптизу.

Он усмехнулся, не сводя с меня своих черных глаз.

Я стояла на краю бассейна и смотрела на воду. Внутри боролись страх и протест. Если я сниму халат, он увидит татуировки, увидит все. Для него это нарушение правил, харам, осквернение. Но он смотрел на меня и ждал, не сомневаясь, что я ослушаюсь.

— Ты хочешь, чтобы я сняла халат? — спросила я, не поворачиваясь.

— Я хочу видеть все, джаным. Без укрытий.

Я медленно развязала пояс.

16

16

Вода в бассейне мерцала голубым, пламя факелов металось от ветра, и тени скакали по каменным плитам.

— Ты чего ждешь? — спросил Демир с плохо скрытым нетерпением.

Я не знала, чего жду. Может, ждала, что он отвернется. Или что я наконец наберусь смелости. Татуировки горели под халатом, я чувствовала их кожей. Он увидит их сразу, как только халат упадет, и тогда начнется то, к чему я не была готова. Он будет зол или разочарован, я не знала, но риск оставался слишком большим.