Лука кашлянул с переднего сиденья, возвращая меня в реальность. Я перевёл взгляд на его затылок, на аккуратную стрижку и слишком туго застёгнутый воротничок рубашки. Мой ассистент нервничал: барабанил пальцами по рулю в такт дворникам и косился в зеркало заднего вида.

— Эфенди, Ингрид прилетела утренним рейсом, ждёт вас в отеле. — Он помолчал. — Выглядит, скажем так, не лучшим образом.

Я хмыкнул. Ингрид. Тридцать шестая муза с пепельными волосами и повадками дикой нордической кошки. Я разорвал контракт чуть больше недели назад в деревянном коттедже у фьорда, оставив её среди смятых простыней. Она должна была понять. Все они в конце концов понимали, что больше не нужны.

Лука снова заговорил, осторожнее:

— Она устроила скандал в лобби отеля. Охрана пыталась выпроводить, но она кричала, что не уйдёт, пока не увидит вас. Я решил, что проще организовать короткую встречу, чем вызывать полицию.

— Ты правильно сделал, Лука.

Мысли о Карине отступили, уступая место холодному, ленивому раздражению. Я не любил повторных визитов своих бывших муз. Контракт был составлен так, чтобы исключить неясности: тридцать три дня, никаких продлений, никаких контактов после. Ингрид стала самой востребованной молодой художницей Норвегии за три месяца, её работы покупали коллекционеры от Осло до Нью-Йорка. Чего ещё не хватало?

— С Кариной что-то изменилось? — Лука умел чувствовать, когда меня лучше отвлечь.

— Ничего. Продолжай наблюдение. Мне нужна информация о каждом её шаге, о каждом человеке, с которым она говорит. Выясни, что она любит, что слушает. Сколько… — я осекся, сжав зубы. — Сколько мужчин ее касались до меня.

— Разумеется.

Машина свернула на набережную, сквозь дождь проступил фасад отеля, подсвеченный золотыми огнями. Швейцар бросился с зонтом, я ступил на мокрый асфальт и вдохнул влажный воздух. Мне здесь определенно не нравилось. Сырость, пасмурность. Не мое. Но моя муза была здесь. И я был обязан вытерпеть эту скверную погоду ради неё.

Мы поднялись в мой пентхаус. Номер с высокими потолками и панорамными видами, тяжёлые бархатные портьеры, в искусственном камине тлели угли. Ингрид стояла у стола, сжимая бокал с прозрачным — водкой или водой. Зная её, скорее, первое.

Она обернулась, и я внутренне поморщился. Осунувшееся лицо, сероватая кожа, тёмные круги под глазами, проступающие даже сквозь небрежный тональный крем. Волосы, когда-то пепельные и блестящие, висели сальными прядями, собранными в кривой пучок. Одежда мятая, несвежая. От той холодной скандинавской валькирии не осталось и следа — передо мной стояла женщина на грани истерики, с лихорадочным блеском в зрачках и подрагивающими губами.

— Демир, — выдохнула она и бросилась ко мне, её кулаки заколотили по моей груди с отчаянной силой. — Ты! Ты отнял у меня всё!

Я перехватил оба запястья одной рукой, грубо сжал, а второй толкнул её в плечо. Не сильно, но достаточно, чтобы она отлетела спиной на кровать. Ингрид попыталась вскочить, я надавил ладонью на её ключицу, прижимая обратно.

— Ты ошибаешься, — произнёс я ровно. — Я дал тебе то, чего ты хотела. Ты самая успешная художница в своей стране, у тебя выставки, контракты, пресса. Ты получила всё по договору.

Она замотала головой, разбрызгивая слёзы по щекам.

— Моё имя — пустой звук! Ты отнял у меня вдохновение! Я сажусь перед холстом и вижу серую пустоту. Я больше ничего не могу придумать сама, только копирую старые работы. Ты высосал меня, выпил всё, что было внутри, и выбросил оболочку!

Я смотрел на неё сверху и чувствовал только усталость. Сколько раз я слышал эти слова на разных языках, в разных декорациях. Музы всегда верили, что можно получить дар, ничего не отдавая взамен. Они не понимали простой истины: сделка есть сделка.

— Это не мои проблемы. Ты сама подписала контракт, ты читала каждый пункт. Тридцать три дня. Никто не тащил тебя силой.

Она замерла, тяжело дыша, потом улыбнулась — криво и жутко.

— Ты думаешь, это конец? На следующей неделе я даю интервью. Большое, центральная пресса. Расскажу им всё: про твои контракты, про то, как ты трахаешь каждую новую музу, про твои фетиши, про то, что ты заставляешь нас рисовать! Думаешь, хоть одна женщина после этого захочет приблизиться к тебе?

Она говорила быстро, почти захлёбываясь слюной, и в глубине её глаз стояла искренняя вера в то, что эта угроза может меня напугать.

Я молча наклонился, запустил руку в карман её куртки и извлёк телефон. Экран светился красной точкой записи. Ингрид дёрнулась, но я размахнулся и швырнул телефон в стену, целясь в угол, где каменная кладка выступала из-под обоев. Корпус раскололся с треском, пластик и стекло брызнули на пол, красная точка погасла.

— Нет!!!

— Думала, я не пойму, зачем ты пришла? — мой голос прозвучал почти ласково. — Это так наивно с твой стороны.

Она побледнела так, что на скулах проступили пятна румянца. Я наклонился ближе.

— В контракте есть пункт седьмой, подраздел «б». Ты обязалась молчать о сделке до конца своих дней. Если заговоришь, конец твоих дней наступит раньше. Винить будешь только себя.

Она рассмеялась — истерично, высоко, похоже на всхлипы зверя.

— Ты убьёшь меня, Демир?? Прямо здесь? Своими руками?

Я выпрямился и посмотрел на свои ладони, потом снова на неё.

— Не своими. И не сейчас. Может пройти неделя, месяц, полгода. Ты выйдешь на улицу, и тебя собьёт машина. Или подавишься ужином. Или просто не проснёшься. Несчастный случай. Я буду за тысячу километров. Полиция закроет дело, пресса поплачет о молодом таланте, мир забудет тебя через пару газетных полос. Подумай, стоит ли оно того.

Я поднял с ковра осколок телефона с сим-картой и спрятал в карман. Ингрид смотрела расширенными зрачками, в которых плескался сырой ужас — тот самый, что живёт в людях с тех пор, как они ютились в хижинах и боялись темноты. Я знал этот взгляд. Видел его бессчётное количество раз на лицах богатых и нищих, святых и грешников.

Ингрид медленно сползла с кровати, ноги подогнулись, она рухнула коленями на пол и вцепилась пальцами в мои брюки.

— Прости меня, — заскулила она тонким голоском. — Я не хотела тебе угрожать, я просто схожу с ума. У меня внутри пустота, огромная чёрная дыра, она засасывает все мысли. Демир, пожалуйста, я всё сделаю, уеду, буду молчать. Только не отнимай последнее.

Она хваталась за ткань моего пиджака, пальцы дрожали в лихорадке. Я смотрел на эту женщину, которая неделю назад казалась воплощением северной гордости, и чувствовал скуку. Сколько раз я наблюдал эту сцену в разных странах, в разных локациях. Они молят о пощаде, когда им страшно, а не когда они раскаялись.

Я высвободил ногу и направился к двери. У порога обернулся: Ингрид стояла на коленях, сгорбленная, жалкая, по щекам текли чёрные дорожки туши.

— Уезжай в свою страну, сиди тихо и наслаждайся материальными благами. Духовные к тебе больше не придут: ты обменяла их на славу. Таковы правила. — Я взялся за ручку и добавил, не оборачиваясь: — А прощения проси у Бога. Может, услышит. Хотя, откровенно говоря, сомневаюсь.

Я вышел в коридор и плотно прикрыл дверь, отсекая звук её рыданий. Лука ждал у лифта с безучастным видом.

— Завтра она должна покинуть страну, — сказал я, нажимая кнопку вызова. — Если задержится, сообщи.

— Будет сделано.

Лифт загудел, унося нас вниз. Ингрид была эпизодом. Очередной пустышкой. С Кариной всё обстояло иначе. Я пока не знал, в чём именно заключается эта инаковость, но ощущал её костями, кровью, каждой клеткой тела. Возможно, поэтому я медлил. Не предлагал контракт. Просто наблюдал, как она ходит по галерее, как разговаривает с посетителями, как поправляет волосы, не замечая моего взгляда из тени.

Всему своё время. Я умел ждать. За много лет это ремесло оттачивается до совершенства.

7

7

СОН КАРИНЫ

Мне снился Рим. Моё сознание, выдрессированное на лекциях по классической живописи и законах светотени, мгновенно узнало этот безупречный холст, залитый блёклым лунным светом. Ещё недавно я перебирала старые эскизы и размышляла об отпуске в Италии, мечтая побывать в охристых тонах старой архитектуры. Но подсознание выдало мне не открыточную страну с суетливыми туристами у фонтана Треви. Оно швырнуло меня в нечто древнее и пугающее. Монументальное.