— Поэтому мы бежим в Россию, — добавила я, — думаем, что этот палач — кто-то из ближнего круга, из аристократов, которые веками крутятся вокруг нашей семьи в Европе. Если мы сменим имена, откажемся от титулов и затеряемся в русских снегах, у нас будет шанс обмануть его.

— А как же мои братья? Почему они остались в поместье?

— Проклятие выбирает только женщин. Мужской крови нашего рода ничего не угрожает.

Поезд начал замедлять ход, колёса застучали на стыках путей. За окном показались желтые фонари маленькой станции. Проводник прокричал остановку.

Я с трудом поднялась, опираясь на руку внучки, и мы вышли на деревянный перрон, где нас уже ждал закрытый экипаж. Угрюмый кучер с огромными усами молча подхватил наши скромные чемоданы и погрузил их внутрь кареты. Я помогла девушке забраться на сиденье и села рядом.

— Мы остановимся на ближайшем постоялом дворе, — сказала я, когда карета тронулась и нас начало трясти на разбитой грунтовой дороге. — Переночуем, а на рассвете двинемся дальше, вглубь губернии.

Внучка неотрывно смотрела в окно, за которым стеной стоял чёрный лес. Я заметила, как её тонкие пальцы сжимают маленький золотой крестик на шее — точно такой же висел и на моей груди. Она тёрла его подушечками пальцев, и этот монотонный жест выдавал её страх.

Постоялый двор оказался мрачным двухэтажным зданием со сгнившим крыльцом и облупившейся краской. Карета остановилась у входа. Я выбралась первой, подставив лицо холодному ветру, и обернулась к внучке.

— Посиди пока внутри. Я договорюсь с хозяином, оплачу комнаты и вернусь за тобой.

Она кивнула и вжалась в кожаное сиденье. Я, придерживаясь за поручень, спустилась на землю и заковыляла к двери. Внутри было темно. За стойкой дремал плотный мужчина в засаленном кафтане.

Я подошла, достала из кошеля несколько серебряных монет и положила на прилавок.

— Мне нужны две смежные комнаты на ночь.

Хозяин встрепенулся, заспанно закивал, потянулся за амбарной книгой и чиркнул спичкой, чтобы зажечь свечу.

И в этот самый момент пламя погасло.

Все свечи в помещении потухли разом, будто кто-то невидимый задул их одним ледяным выдохом.

Зал погрузился в абсолютную тьму. За окнами тоже не было ни луны, ни звёзд — только чёрная стена ливня, который внезапно обрушился на землю.

Поднялся шквалистый ветер, ставни бешено застучали по стенам. Где-то на окраине двора истошно завыли собаки, им вторили вороны, сорвавшиеся с деревьев.

— Господи Иисусе, — пробормотал трактирщик, судорожно крестясь в темноте. — Что за напасть...

Моё сердце сжалось. Внучка. Она одна в карете.

Я бросилась к выходу, на ходу толкнув тяжёлую дубовую дверь, и вывалилась наружу под проливной дождь.

Ледяная вода мгновенно промочила мою одежду до нитки, но я не чувствовала холода. Только ужас, который сковал тело и гнал меня вперёд через лужи и грязь. Я спотыкалась, туфли вязли в раскисшей земле, юбка путалась в ногах.

У самой коновязи стоял высокий мужчина в длинном чёрном плаще и широкополой шляпе, которая полностью скрывала лицо. В руке он сжимал трость из тёмного дерева с массивным набалдашником. Он стоял неподвижно, и дождь, казалось, обтекал его, не задевая.

— Стой! Не смей! — закричала я, срывая голос.

Он даже не шелохнулся. Я из последних сил добежала до кареты.

Дверца была распахнута настежь. На полу, наполовину вывалившись наружу, лежала моя внучка. Длинные тёмные волосы смешались с дорожной грязью. Глаза были широко открыты и смотрели в грозовое небо — пустые, остекленевшие. Левая рука свешивалась со ступеньки, и в намертво зажатом кулаке она держала золотой крестик.

Он был покрыт свежей густой кровью, а кожа на ладони оказалась сожжена до мяса, покрыта волдырями, будто она сжимала кусок раскалённого металла.

Я с воплем упала на колени в грязную лужу, схватила её остывающую руку и прижала к своей щеке. Слёзы смешались с дождевой водой на лице.

— Нет, только не ты. Господи, за что? Только не так.

Я резко вскинула голову и посмотрела на дорогу. Мужчина в чёрном плаще всё ещё стоял там. Поля шляпы скрывали черты лица, но я кожей почувствовала его улыбку — хищную, торжествующую.

— Зачем ты это делаешь с нами?! Кто ты?? — закричала я, задыхаясь от слёз и дождя.

Он не ответил. Медленно развернулся и шагнул назад, растворяясь в стене ливня, словно его и не было. А я осталась стоять на коленях в грязи перед открытой каретой, сжимая изуродованную руку мёртвой внучки, и понимала: проклятие не обмануть. Оно идёт по следу. Из века в век. От матери к дочери. От бабушки к внучке.

14

14

КАРИНА

Я резко села в кресле, хватая ртом воздух. Тело колотила крупная дрожь, футболка на спине прилипла к коже — вся мокрая от пота. Сердце заходилось, в ушах звенело, и я несколько секунд просто сидела, пытаясь понять, где нахожусь. Альбом для набросков валялся на полу у ног, страницы помялись, а угольный карандаш закатился под кровать.

Я провела ладонью по лицу и нащупала мокрые дорожки от слез. Я плакала во сне?

В комнате было темно, только свет уличных фонарей с набережной пробивался сквозь щель между шторами.

Я встала на ватных ногах и прошла в ванную, включила холодную воду и плеснула в лицо. Потом выпрямилась и посмотрела в зеркало.

Там отражалась обычная уставшая девушка после кошмара. Я попыталась уговорить себя, что дело в переутомлении, в перелете, в нервном контракте и в Демире, который выбил меня из колеи. Психика просто не справлялась с нагрузкой. Но внутри сидел холодный страх, который не унимался.

Я слишком хорошо помнила лицо старухи из сна — это было мое лицо в старости. И та мертвая девочка в карете сжимала крестик точно так же, как я когда-то сжимала свой, а потом он порвался от пальцев Демира.

Я даже потерла ладонь, словно ожидала увидеть волдыри, но кожа была чистой. Только на секунду в ванной пахнуло ржавым железом, запахом свежей крови.

Нет, нет, нет.

Я крепко зажмурилась и глубоко вдохнула.

Выключила воду, вернулась в спальню и забралась под шелковое одеяло с твердым намерением уснуть.

В темноте перед глазами снова всплыли образы: мертвая внучка, черный лес и высокая фигура в плаще с той самой хищной улыбкой, которую я уже видела раньше в другом сне. И глаза — бездонные, черные, как у Демира Османоглу.

Я проснулась под легкий ветерок с открытого балкона и пение птиц. Вокруг меня была красота, а внутри…

Кошмар ночи совсем не отпускал. Я до сих пор физически ощущала отчаяние той старухи, которая держала изуродованную руку своей внучки. Это чувство потери было таким острым, что передалось мое как подлинное.

Я спустила ноги с кровати, подняла свой альбом с пола и, не думая, перенесла на бумагу образы из сна — лицо девочки и глаза незнакомца в черной шляпе. Быстро, жесткими штрихами. Потом захлопнула скетчбук и пошла в душ.

На кухне Фатма-ханым поставила передо мной тарелку со слоеным пирогом и стакан чая. Она коротко сообщила, что Омер уехал в город, а эфенди в офисе на утренней встрече. Лука будет ждать меня в машине после завтрака.

Я села на заднее сиденье, и автомобиль плавно выехал за ворота поместья Османоглу.

Достала телефон и набрала Инну. Гудки шли долго, пока в трубке не раздался дорогой мне, заспанный голос.

— Карин? Ты вообще на часы смотрела?

— У меня почти десять утра.

— И что? А у меня в Питере только светает, — она громко зевнула. — Ладно, прощаю. Рассказывай, как там твой дворец? Тебя уже нарядили в шелка и отправили в гарем ублажать султана?

Я усмехнулась и откинулась на сиденье, глядя на проплывающие мимо стамбульские фасады.

— Если бы всё было так просто, Ин. Тут всё слишком идеально. Огромный дом, на стенах подлинники импрессионистов, а прислуга постоянно бегает за мной, не давая и свободного шага ступить.

— А сам хозяин дома? Твой Османоглу? Тоже бегает за тобой? На фотках в сети он просто отвал башки. Вживую такой же властный альфа?