Демир Османоглу потерял способность чувствовать. Он берёт женщин по контракту на тридцать три дня, ведёт их к вершине творческого экстаза через постель и боль, а потом выбрасывает, когда искра гаснет. Ингрид, последняя муза, осталась в норвежском коттедже с разорванным контрактом и истерикой, а он уехал в ночь, не оглянувшись. Тридцать шесть раз он искал ту, чья искра не погаснет, и тридцать шесть раз ошибался. Теперь он прилетает в Петербург, в город мокрого асфальта и чужих душ, потому что других мест не осталось.

Карина Евсеева пришла в его галерею случайно, с билетом за пять тысяч — почти недельный бюджет на краски. Она увидела на стене картину, где женщина с её лицом сидит в ошейнике на коленях у мужчины, и почувствовала внизу живота то, о чём никогда не говорила вслух. Её слабость — в этом двойном стыде: она хочет быть увиденной, но боится, что увидят слишком много. Демир подошёл сзади, назвал картину по имени, и она поняла, что он знает. Не догадывается — знает, как будто заглянул в её ночные наброски, которые годами лежат в столе.

Он предложил ей нарисовать её предел доверия, а потом привез в Москву и показал мир, где гости в ошейниках разносят напитки, а свобода выглядит как подчинение. Карина согласилась на правила, где он может касаться, но не брать полностью. Она рискует не просто телом — она рискует тем единственным, что у неё есть: внутренним хаосом, из которого рождаются картины. Если Демир окажется тем, за кого себя выдаёт, она потеряет не только себя, но и голос. Если он обманет — она замолчит, как замолкли все тридцать шесть прежних, и станет очередной пустышкой в его архиве.