Они накинули цепи. Серебряные, холодные, они обвили мои запястья, лодыжки, стянули плечи. Я дернулся, но цепи держали крепко.

Я упал на колени, и в тот же миг один из них подошел сзади и вонзил кинжал мне в спину, между лопаток.

Боль была острой, и я зарычал, не в силах сдержаться.

— Adiuro te, — читали они, и я чувствовал, как ритуал сковывает меня, выжигает волю изнутри.

Карина дернулась у леера, пытаясь освободиться. Через кляп прорывались приглушенные звуки, и я понял, что она кричит мое имя.

— Демир! Демир, не дай им!

Я попытался встать, но цепи держали, и я снова рухнул на колени. Эмре подошел к Карине, наклонился к ее уху.

— Мы не знаем его имени, чтобы уничтожить суть, — прошептал он так, чтобы я слышал. — Но мы можем вытащить его из этого тела. Без имени, но с ритуалом изгнания. Ты станешь свидетелем того, как твой защитник исчезнет.

Карина дернулась еще раз, и я увидел, как ее пальцы нашаривают руку инквизитора, державшего ее за плечо. Татуировка змеи на ее предплечье зашевелилась — ожила, скользнула по коже и вонзилась в запястье мужчины. Он заорал, выпустил ее, отшатнулся. Карина рванула повязку с глаз, и я увидел ее лицо, мокрое от слез.

— Демир! — закричала она, и ее голос сорвался.

Она бросилась ко мне, расталкивая инквизиторов. Эмре попытался перехватить ее, но она вырвалась, упала на колени рядом со мной, обхватила мою голову руками, прижалась лбом к моему лбу.

— Слушай меня, — прошептала она, и я почувствовал ее дыхание на своих губах. — Ты должен услышать.

— Карина, — прохрипел я. — Беги. Оставь меня.

— Нет! — она придвинулась ближе, ее губы коснулись моего уха. — Твое имя… Шем…ха… Мейсах.

В тот же миг все изменилось. Слова ударили в грудь, в голову, в каждую клетку тела — не болью, а силой. Цепи на моих запястьях начали нагреваться, я почувствовал, как они трещат, как металл плавится под моей кожей.

Я встал на колени, потом на ноги, и цепи упали на пол.

Инквизиторы отшатнулись. Тот, что стоял ближе всех, попытался выставить вперед крест, но я схватил его за горло и швырнул в рубку.

— Она сказала ему имя! — закричал Эмре. — Она знает его имя!

Остальные бросились на меня, но я сбивал их одного за другим — разворачивался, бил, ломал. Кровь текла по моим рукам, но я не чувствовал боли, только силу, распирающую изнутри.

Я был свободен.

Внизу, на палубе, был начерчен круг. Серебряная пыль, древние символы, граница, которую никто из моего рода не мог пересечь. Я шагнул к нему, и он вспыхнул, пытаясь удержать меня, но я стер его ногой, как грязь, и вышел наружу.

— Бегите! — кричал Эмре своим людям. — Мы ничего не сможем сделать! Он знает свое имя!

Он бросился к моторной лодке, двое его людей последовали за ним. Я сделал шаг, чтобы догнать, уничтожить их всех до последнего, но в этот момент услышал её крик.

Один из ордена толкнул Карину, когда убегал. Она поскользнулась на мокрой палубе, потеряла равновесие, споткнулась о низкий леер и перевалилась через борт.

— КАРИНА!

Я рванул к перилам, расталкивая тела, и прыгнул в воду следом.

Вода обожгла холодом. Подо мной было черно, хоть глаз выколи. Я рванул вниз, расталкивая воду руками, и наткнулся на ткань ее платья. Она медленно погружалась, ее тело было безвольным, руки раскинуты в стороны.

Я схватил ее за талию, прижал к себе и рванул вверх. Легкие горели, но я не отпускал.

Голова вынырнула из воды, я вдохнул, кашлянул и потащил ее к парому. На палубе никого уже не было — только вдалеке уходила моторная лодка. Эмре сбежал.

Я перевалил Карину через борт, вылез сам и рухнул рядом на колени. Она не дышала. Я сорвал повязку с ее глаз, вытащил кляп, запрокинул голову и начал делать искусственное дыхание. Вдувал воздух, сжимал грудную клетку. Ее губы были холодными.

— Очнись, — прорычал я. — Очнись, джаным. Ты не можешь умереть. Ты только что назвала мое имя, слышишь? Ты не имеешь права умирать.

33

33

Она не дышала. Я вытащил кляп из ее рта, запрокинул голову и начал делать искусственное дыхание. Вдувал воздух в ее холодные губы, сжимал грудную клетку.

— Дыши. Дыши, Карина.

Она лежала неподвижно. Мраморное лицо, платье прилипло к телу, золотые нити тускло мерцали в лунном свете.

Я снова вдохнул в нее воздух, надавил на грудь. Ничего. Грудь не поднималась.

— …Я так много раз терял тебя, — прошептал я. — Так много раз. Помнишь? Рим. Четвертый век. Ты была женой целителя. Я приходил к тебе ночью, когда ты спала. Не мог удержаться, чтобы не стоять у твоей постели и не смотреть, как ты дышишь. Я хотел тебя так сильно, что сходил с ума. Но я боялся. Я знал, что орден ищет меня, и если я прикоснусь к тебе, они найдут тебя. Я ждал. Слишком долго ждал. А когда решился прийти — меня поймали.

Я снова вдохнул в нее воздух. Ее губы были неподвижны. Стал надавливать на грудь, толчок за толчком.

— Помнишь Флоренцию? Шестнадцатый век. Я нашел тебя в палаццо, ты была дочерью аристократа. Ты ждала меня. Ты знала, что я приду, хотя не видела моего лица. Мы провели ночь вместе. Ты не боялась меня, хотя чувствовала, кто я. Ты уснула в моих руках… Я так хотел нарисовать тебя спящей. Я ушел за красками. Вернулся через час. Ты лежала на кровати с открытыми глазами. Твоя шея была в синяках. Орден нашел тебя. Они задушили тебя, пока меня не было. Я сел на пол рядом с твоей кроватью и рисовал тебя до рассвета. Я рисовал твое лицо, твои руки, твой рот. Я не мог остановиться, потому что если я переставал рисовать, я начинал ненавидеть себя. Потому что не смог защитить тебя.

Я снова надавил на ее грудь. Ничего. Я вдохнул воздух в ее рот. Ее губы были холодными.

— Потом была Россия. Девятнадцатый век. Ты везла свою внучку в поезде. Я нашел вас. Я шел за тобой по следу, я чувствовал тебя через всю Европу. Я нагнал вас в маленькой деревне, но опоздал. Твоя внучка уже была мертва. Я лишь поднял ее золотой крестик и вложил его в её руку. Я хотел подойти к тебе, утешить, сказать, что я здесь, что я искал тебя. Но ты посмотрела на меня, и в твоих глазах был ужас. Ты узнала меня. Ты не знала моего имени, но ты знала, кто я. Я сделал шаг к тебе, и ты закричала. Ты умерла в ту же ночь от разрыва сердца. Я не мог прикоснуться к тебе. Я снова опоздал.

Я продолжал рассказывать ей все наши встречи в её прошлых жизнях, пытаясь вернуть её к жизни в этой.

— И сейчас. Сейчас ты лежишь передо мной, и ты снова умираешь. Но в этот раз все иначе. В этот раз ты назвала мое имя. Ты знаешь, кто я. Ты произнесла его вслух, и я услышал его от тебя. Впервые за все эти века я слышу свое имя. Ты вернула его мне.

Я припал губами к ее рту, вдыхая в нее воздух.

— …Шем-ха-Мейсах, — прошептал я, наклоняясь к ее лицу. — Меня зовут Шем-ха-Мейсах. И я не дам тебе умереть.

Я снова надавил на ее грудь. Снова вдохнул. Снова надавил.

— Ты слышишь меня, Карина? Ты назвала мое имя. Ты знаешь, кто я. Я искал тебя столько жизней, я терял тебя столько раз. Но не сейчас. Не в этот раз. Ты слышишь меня? Не сейчас!

Я отчаянно вдохнул в нее воздух, и на этот раз что-то изменилось. Ее грудь дернулась, она закашлялась, вода полилась изо рта. Она повернула голову набок, и я услышал, как она дышит. Слабо, прерывисто, но дышит.

Я опустил голову на ее грудь и почувствовал, как поднимается и опускается ее грудная клетка.

Она дышала.

— …Ты жива.

Я поднял голову, посмотрел на нее. Ее глаза были закрыты, но она дышала.

Я хотел прижать ее к себе, но когда мои пальцы коснулись ее плеч, ладони пронзила боль, будто я схватился за раскаленный металл.

Я зашипел и отдернул руки. Кожа на ладонях была красной, покрытой волдырями. Золото на ее платье обжигало меня. Инквизиторы пропитали ткань золотом, оружием против моего рода.

— Проклятие, — прошипел я сквозь зубы.

Я стиснул челюсти, и сгреб ее в охапку, игнорируя боль.