Это был город времён зарождения христианства — суровый, высеченный из серого травертина, с узкими улочками, по которым маслянистыми змеями стекала дождевая вода. И самое странное: я смотрела на этот мир не своими глазами. Я была в нём. В мужском теле.

Я ощущала чужую тяжёлую плоть. Плечи, которые казались неподъёмными. Ладони, широкие и огрубевшие от работы, покрытые старыми мозолями. На мне висела жёсткая туника, пропахшая костром, а на груди при каждом вдохе покачивался простой деревянный крест. Мужчина, в чью оболочку я попала, был служителем культа, целителем. Одним из тех, кого толпа называла «божьими людьми». Моё прикосновение обладало физической текстурой тепла: оно снимало лихорадочный бред, затягивало раны и успокаивало безумие.

Днём я жил в чистом, пастельном мире человеческой благодарности. Ко мне шли сотни, я клал ладони на горячие лбы, и сквозь пальцы струился свет — прекрасный, золотисто-белый, как лучи солнца. Я любил этот мир, каждую морщину на лицах матерей, каждую ссадину на коленях чумазых мальчишек.

Но с темнотой всё менялось. Ночью я становился обычным мужчиной.

Я возвращался в дом на окраине, где пахло хлебом и сухой лавандой. Там меня ждала жена. Её волосы отливали диким мёдом, а глаза всегда излучало добро. Я сбрасывал тунику, и святость осыпалась с меня, как шелуха. Ложился рядом с женой, принимал ласку её рук — они скользили по моей груди, животу, спускались ниже, туда, где уже собирался голод по её теплу.

В ту ночь мы любили друг друга с отчаянной жадностью. Я помню, как её тело прогибалось под моими пальцами — горячее, податливое. Она глушила стоны подушкой, чтобы не разбудить детей за перегородкой, и эти сдавленные звуки действовали на меня сильнее крепкого вина. Я вошёл в неё медленно, до самого конца, чувствуя, как мышцы внутри судорожно сжимаются вокруг меня, а ногти оставляют борозды на лопатках. Она шептала «ещё, умоляю», запрокидывая голову, и я терял контроль, ускорялся, превращая движения в глухую яростную пульсацию. Оргазм накрыл нас одновременно, я кончил, уткнувшись лицом в изгиб её шеи, и всё тело содрогалось от финальных спазмов.

А потом в дверь постучали.

— Господин, проснитесь, это срочно, — взволнованный голос помощника за деревом.

Я сел, рывком натянул тунику. Жена прижала простыню к груди, испугавшись ночного визита. В коридоре ждали трое братьев из монастыря, бледные до синевы.

— Господин, там, в главном зале, сам Сатана, — выдохнул один, крестясь трясущимися пальцами.

— Не неси ереси, — оборвал я, затягивая пояс, хотя уже почувствовал неладное. Чтобы все трое пришли. Такого ещё не было.

Перед выходом я заглянул к детям. Они спали на одной постели, свернувшись калачиком, — старшая сжимала игрушечную лошадку, младший сосал палец. Я перекрестил их и запомнил эту картину.

На улице бушевала буря, ледяной дождь хлестал по лицу, дорога превратилась в месиво. Мы поднимались к монастырю на холме, его почерневшие стены казались зловещим силуэтом на фоне неба. У входа толпились монахи, их молитвенный шёпот сливался с ветром.

— Мы не смогли войти, стены вибрируют от его ярости, — старый настоятель схватил меня за рукав.

Из-под дверей главного храма пробивался не мягкий свет лампад, а агрессивный багрово-алый. Я взял Библию, тяжёлое золотое распятие и флягу со святой водой, приказал открыть створки.

Когда двери распахнулись, в лицо ударила волна жара. Я переступил порог. Зал храма выглядел как гротеск: древние фрески словно плакали, лики святых исказились, из уголков нарисованных ртов стекала чёрная желчь. В центре, перед осквернённым алтарём, стояла фигура.

Он был скован по рукам и ногам массивными чёрными цепями, вбитыми в каменные плиты пола. При каждом движении железо издавало звон. Он стоял полностью обнажённый. Длинные угольно-чёрные волосы закрывали лицо.

Я медленно обошёл его по кругу.

— Я знаю, что ты слышишь меня, — сказал я, поднимая распятие.

— А я знаю, что ты сегодня умрёшь, — прорычал он.

Он повернул голову, волосы рассыпались по плечам, и я увидел лицо. Острые скулы, черные губы в издевательской усмешке.

— Ты ведь целитель? Забираешь чужую боль своим фальшивым светом. Но ты хоть раз думал, откуда она берётся?

— Источник любой боли — ты, — отрезал я, продолжая держать распятие перед ним.

— Она из их собственных грязных душ. Я лишь зеркало, святоша. Я не создаю похоть, я убираю рамки. Чего хочешь ты, целитель, когда сжимаешь крест в кулаке?

Я молчал. Под его взглядом мои щиты рушились.

— Ты хочешь, чтобы твоя жена кричала громче, когда ты берёшь её на потной постели. Чтобы каждая прихожанка смотрела на тебя с животным вожделением. Ты жаждешь власти, — его шёпот завораживал.

— Замолчи. Я не поддамся твоему коварству.

Он запрокинул голову, и я увидел его глаза. Чёрные без белков, и вместо зрачков — вертикальные щели. Я вскинул крест, заглушая его слова латынью, и из пальцев вырвался золотой свет, вступая в контраст с багровым маревом.

— EXORCIZAMUS te, omnis immundus spiritus! (Заклинаем тебя, всякий нечистый дух!) — мой крик ударил под своды.

Демон забился в оковах, его бронзовая кожа начала трескаться, изнутри пробивалось пламя. Я наступал, выкрикивая строки обряда, и свет выжигал на нём кровавые борозды.

— Omnis satanica potestas, omnis incursio infernalis adversarii! (Всякая сатанинская сила, всякое нападение адского врага!)

Он закричал — этот звук расколол деревянные створки и лавки. Воздух наполнился сладковатым запахом серы.

— Ergo, draco maledicte, adjuratus te, cessa decipere humanas creaturas… (Итак, проклятый дракон, заклинаю тебя, перестань обманывать человеческие создания…)

Я подошёл к нему вплотную, жар от его тела опалял лицо.

— Я не вернусь во тьму! — его громогласный рёв отдаленно напомнил мне обреченный плач человека.

— Vade, satana, inventor et magister omnis fallaciae! Humiliare sub potenti manu Dei! (Изыди, сатана, изобретатель и наставник всякой лжи! Смирись под могучей рукой Бога!)

Его плоть осыпалась серым пеплом, но лицо оставалось нетронутым — гордым и прекрасным. В чёрных глазах горела неукротимая искра.

— Назови своё имя, тварь, — потребовал я, занося руку. — Чтобы я запечатал тебя в бездне.

— Не скажу, — прохрипел он, захлёбываясь чёрным дымом. — Только медная душа знает, как меня зовут.

Я замер. Медная душа. Это был не первый демон, которого я изгнал. В прошлый раз мне удалось вытянуть целое признание из уст высшей инфернальной сущности. Слова демона всплыли из глубины сознания:

«Оккультист иного мира связал нас, чтобы призывать, когда вздумается. Третий царь оазиса — это он собрал медные души и привязал к ним таких, как я. Им делают больно, мы чувствуем, мы приходим. Я здесь только потому, что моей медной душе было больно. Я нашёл её и убил, чтобы освободить от боли. И только она знает моё настоящее имя».

Я вспоминал, перебирая в уме обрывки знаний. Демона можно изгнать, только зная его имя, а имя этого демона знала лишь та, кого он уже убил. Они находят свои медные души из поколения в поколение. Эта связь дает им силы оставаться в этом мире. Но что будет, если попытаться эту связь нарушить?

— Не скажешь свое имя — я найду другой способ, — ответил я и перестал колебаться.

Я сжал распятие в кулаке, острый край впился в ладонь, и кровь побежала по пальцам. Затем я сорвал с пояса флягу со святой водой, смешал её со своей кровью прямо в горсти и резким движением плеснул эту смесь в лицо демона. Капли попали на его скулы, на веки, на губы. Он зарычал, кожа зашипела, но я уже выкрикивал:

— Отныне ты не найдёшь свою медную душу! Не почувствуешь её, не узнаешь, даже если она будет стоять перед тобой! Ты будешь смотреть на неё и не поймёшь, что это источник твоей силы! А она будет перерождаться, и ты пройдёшь мимо!

Кровь из ладони продолжала течь, но я не останавливался. Я втирал эту смесь в его лицо, несмотря на жар, обжигающий пальцы.