— Ваши апартаменты находятся дальше, в конце галереи.

Мы остановились перед массивной дверью из тёмного дерева. Омер толкнул створку, и я переступила порог. Это были не просто комнаты — огромная территория, оформленная с пугающим пониманием моих скрытых желаний. Гостиная с глубокими диванами серо-голубой ткани, стеклянный журнальный столик на основании из коряги, выброшенной морем, и графика на стенах, которую я раньше видела только в закрытых каталогах.

Я прошла в спальню. Огромная кровать под балдахином из белого шёлка — ткань спадала складками, как на скульптурах Бернини. На прикроватной тумбе в хрустальной вазе стояли тёмно-красные розы, а на покрывале лежал мягкий халат цвета пудры.

Ванная оказалась размером в одну спальню. Огромная чаша джакузи, подиум с зеркалом у окна, а само стекло — зеркальное со стороны улицы — открывало вид на Босфор. Можно лежать в горячей воде и смотреть на проплывающие корабли, оставаясь невидимой для внешнего мира. Что-то за гранью.

— Если возникнут вопросы или пожелания, воспользуйтесь консолью у кровати, — Омер указал на едва заметную панель. — Горничная придёт незамедлительно. Отдыхайте, мисс Карина.

Он поклонился и исчез, бесшумно прикрыв дверь.

Оставшись одна, я медленно прошлась по комнатам. Ноги утопали в густом ворсе ковра, всё здесь было выверено до миллиметра — пропорции, свет, текстуры.

Я раздвинула зеркальные панели гардеробной и замерла. Вешалки с платьями — шёлк, хлопок, кашемир. Повседневные и вечерние платья. Нижняя полка с обувью, от кожаных сандалий до шпилек. В выдвижных ящиках тонкими слоями лежало кружевное бельё — чёрное, телесное, красное. Я вытянула одно платье, простое чёрное, посмотрела на бирку. Мой размер. Обувь — тридцать восьмой, в точку.

— Чёртов манипулятор, — сорвалось с губ.

Я вспомнила момент в офисе, когда при заполнении анкет Демир между делом спросил мои размеры. Я тогда отмахнулась, решила, что это формальность для какой-то формы в галерее. А он уже создавал этот гардероб. Знал, что я подпишу контракт. Просчитал меня от и до.

Достав телефон, я включила видео и медленно обвела камерой гостиную, спальню, ванную.

— Ин, смотри, — я вышла на балкон и развернула камеру к воде. — Он забил гардероб вещами моего размера. Всё продумано. Я на вилле прямо на берегу. Красиво очень, но ощущение, что меня заперли в очень дорогом вольере. Ладно, пойду разбирать вещи.

Отправив сообщение, я бросила телефон на кровать и оперлась на кованые перила балкона. Солнце медленно катилось к закату, окрашивая Босфор в оттенки кадмия и жжёной сиены. На том берегу зажигались огни. Я закрыла глаза, подставила лицо теплому ветру, и тут же из темноты всплыли картины из тех лихорадочных снов. Древний Рим, залитый зноем двор, мужчина с абсолютно чёрными глазами и смерть священника. Флоренция, лунный свет, девушка и мужчина в карнавальной маске с теми же глазами. Два сна — две смерти.

— Просто переутомление, слишком много работала перед дипломом, — прошептала я, но подсознание отказывалось верить в совпадения.

Я вернулась в спальню, упала на кровать и снова взяла телефон. Набрала в поиске: «Стамбул, места для вдохновения». Экран выдал десятки ссылок. Гранд-базар — лабиринт из тысяч лавок, где цвета смешиваются в безумный вихрь, отличная точка для экспрессивной графики. Мечеть Сулеймание — строгая архитектура, свет сквозь витражи, падающий на мрамор цветными пятнами. Цистерна Базилика — подземное водохранилище, где из темноты проступают плачущие колонны и перевёрнутые головы Медузы, там точно нужно рисовать углём. Дворец Топкапы — бывшее гнездо султанов, гарем, где женщины веками жили в золотых клетках, сублимируя тоску в орнаменты на шёлке.

Я сохраняла вкладки, но мысли возвращались к хозяину дома. К его закрытой коллекции. И к той самой лестнице на мансарду, куда мне нельзя. Что он там прячет? Свои неудачи? Или картины девушек, которые исчезли? В памяти снова возник образ флорентийской девушки из сна.

В коридоре раздались шаги — тяжёлые, уверенные, мужские. Вернулся.

Я мгновенно села, поправила волосы. Шаги затихли у моей двери. Три коротких удара.

— Карина, — низкий голос Демира. — Ты готова к ужину?

— Да, переодеваюсь.

— Хорошо. Я буду ждать внизу.

Я спустилась на первый этаж. Дом уже погружался в синие вечерние тени. Надела льняное платье цвета слоновой кости, волосы оставила распущенными, из косметики — только тушь и прозрачный бальзам на губах. Мне хотелось выглядеть так, будто я не старалась, хотя у зеркала я провела слишком много времени.

Омер ждал у подножия лестницы, молча кивнул и проводил через стеклянные галереи на открытую террасу. Босфор потемнел, огни на азиатском берегу мигали и вытягивались в воде золотыми иглами.

На террасе стоял стол на восемь персон — белая скатерть, хрусталь, свечи в канделябрах. Несколько человек уже сидели там, негромко переговариваясь: пожилой мужчина, полная женщина с гладко зачёсанными тёмными волосами, молодая девушка и крепкий парень с серебряным кольцом в ухе.

Демир стоял у перил спиной к гостям, и говорил по телефону. Услышав мои шаги, он обернулся, бросил в трубку пару слов и убрал телефон в карман.

— Карина, — он взял мою ладонь, и потянул к столу. — Позволь познакомить тебя с моей семьёй.

— Семьёй? — я удивленно приподняла бровь.

— Не по крови. По духу. Эти люди вырастили меня и остаются на вилле столько, сколько я себя помню.

Он представил каждого. Сабри-эмми — садовник, который учил его подрезать бутоны в пять лет и до сих пор отчитывает, если он наступает на клумбы. Фатма-ханым — шеф-повар, кормившая его с младенчества и готовящая лучше всех мишленовских ресторанов. Зейнеп — её племянница, приехавшая из анатолийской деревни год назад. Мерт — сын Омера, водитель и охрана. И сам Омер, управляющий, на котором держится весь особняк.

Все они смотрели на меня с нескрываемым любопытством. Я ощутила себя неловко. Хотелось всем понравиться.

— Очень приятно, — я постаралась улыбнуться, посмотрев на каждого. — Меня зовут Карина, я художница. Проведу у вас ближайший месяц.

— Мы знаем, — негромко отозвалась Фатма, и в её интонации мне почудился странный подтекст. — Эфенди много говорил о вас перед вашим приездом.

Демир отодвинул для меня стул, и я села, зажатая между ним и притихшей Зейнеп. Напротив устроились Мерт и Сабри, а Омер и Фатма заняли торцы стола.

Ужин оказался великолепным — нежное мясо ягненка в медовом соусе, рассыпчатый рис, запечённые перцы, домашние сыры, маслянистые оливки, пахлава, тающая на языке. Но расслабиться я не могла.

Левое бедро Демира плотно прижималось к моему весь ужин. Он не отодвигался, и это молчаливое специальное касание заставляло меня постоянно думать о нём.

В какой-то момент он достал из-под стула чёрную кожаную папку, извлёк лист бумаги и остро заточенный графитовый карандаш. Откинулся на спинку и принялся чертить быстрые резкие линии. Я замерла с бокалом в руке, наблюдая за его пальцами.

Он не смотрел на меня в упор, но я ощущала, как его внимание постоянно обращается ко мне.

— Что ты делаешь? — спросила я тихо.

— Рисую, — он не поднял головы. — По условиям контракта я имею полное право фиксировать твои состояния в любой момент. И я не намерен терять этот вечер.

Кровь прилила к щекам. За столом на секунду воцарилась тишина, слышался только звон приборов и шум волн о гранитный цоколь виллы.

— У нас сегодня был тяжёлый день в саду, — нарушил молчание Сабри, обращаясь к Фатме. — Но я всё-таки высадил те белые розы у фонтана.

— Спасибо, брат, — кивнула она, переводя взгляд с Демира на меня. — Белый цвет успокаивает.

Я пыталась слушать их разговор, но краем глаза продолжала следить за карандашом в его руке. Он работал уверенно, размашисто, время от времени его взгляд отрывался от листа и замирал на моих губах или линии шеи, а потом возвращался к бумаге. Каждый раз, когда наши глаза пересекались, у меня кружилась голова. Я убеждала себя, что это усталость после перелёта и акклиматизация, но обмануть себя не получалось. Это было из-за него.