Соню не отчислили. Миру, как ни странно, тоже. С тех пор прошло много лет, тощая лепила ангелов, кудрявая устраивала свадьбы, и всё это время между ними действовал договор, ни разу не произнесённый вслух. Никогда не бросать своих. Даже когда плохо и страшно.

Соня поставила фотографию на место.

— Ну что, — сказала она вслух своей пустой кухне, потому что молчать было хуже, — пугать меня будем, значит. Меня. Человека, который пережил свадьбу Петровых — Волконских?!

Кухня уважительно промолчала, про свадьбу Петровых-Волконских эта квартира была наслышана во всех подробностях и без всяких стеснений.

Соня вернулась за ноутбук, сохранила файл и позволила себе то, что откладывала всю ночь и утро. Полчаса честного, некрасивого рёва в кухонное полотенце, с соплями и слезами, потому что страшно. Потому что из квартиры выходить не хотелось. Потому что нужно идти к Мире, но именно это запретил ей делать голос. И потому что Мира ей не отвечала, должно быть подруга устала от настойчивых звонков с незнакомого номера, и стала отключать телефон на ночь.

Соня умылась, выпила остывшую ромашку, потом легла, оставив свет в коридоре, и, засыпая, подумала о том, о чём не написала бы ни в одной таблице.

Что тот, кто звонил, ошибся адресом угрозы. «Держись подальше, если хочешь остаться в живых» работает с людьми, которым есть куда держаться подальше. А у Сони по эту сторону страха была только Мира. А по ту сторону не было ничего.

Выбора, если разобраться, вообще не было. И после непродолжительного чуткого сна Соня отправилась прямиком к подруге домой.

Соня не ушла до самого вечера, сидела у Миры дома, пока не убедилась, что с подругой всё в порядке, хотя «в порядке» было слишком сильным словом для их положения. Остаток дня они убили на разгадывание угрожающего звонка и не разгадали ничего. Номер, как и раньше, не определялся. Набираешь его в десятый раз, а там женский электронный голос вежливо сообщает, что абонента не существует.

— Может, это тот же, кто звонит мне, — Мира разливала кипяток по чашкам, стараясь, чтобы руки не дрожали слишком заметно. — Взялся пугать тех, кто рядом со мной, раз на меня напрямую давить не выходит.

— Этот Марк решил меня отвадить, — Соня обхватила кружку обеими ладонями и сделала большой глоток. — Я единственная близкая, а ему нужно нас разлучить, чтобы я ему не мешала.

Мира вспомнила ровный голос Марка. Серое от усталости лицо и фразу, сказанную им: «Я хочу, чтобы среди всего, что ты услышишь, была хотя бы одна вещь, которую сказал я сам». Внутри в голове снова затевалось сражение, столкнулась стройная логика Льва и разумные доводы Сони с упрямым личным сомнением, не желавшем принимать образ Марка-манипулятора, Марка-маньяка без единой оговорки.

— Не знаю, — Мира села напротив подруги. — Голос Марка звучит иначе. Медленно. Взвешенно, будто каждое слово стоит ему усилий. А ты сказала, что звонивший говорил спокойно.

— Спокойно, — Соня поёжилась. — Как человек, который привык, что его слова принимают всерьёз. Будто прогноз погоды сообщал, а не жизнью грозил.

Неужели и Соня, и Лев были правы с самого начала, а она просто поддалась иррациональному доверию к человеку, о котором толком ничего не знала?

С подругой они спорили весь вечер, о том, что стоит ли вызвать полицию прямо сейчас, или они опоздали, и надо было звонить раньше. Или всё же стоит немного подождать и провести собственное расследование? Полиция ведь может и не помочь, а предполагаемого маньяка это разозлит, и заставит действовать агрессивно.

В итоге Соня ушла только на следующее утро, потому что свадьба Абрамовичей-Аккерманов не ждёт какого-то там упыря из подворотни. Правда до своего ухода, всё же взяла с Миры клятву, что подруга будет звонить при малейшем признаке опасности, и в ближайшем времени, на всякий случай, поменяет замки и в квартире, и в мастерской. На встречную клятву она заявила, что при матери жениха Стеллы Давыдовны Аккерман ни один маньяк, даже внездравом уме на организатора свадьбы не нападёт. И Соня в полной безопасности.

Дни до четверга проходили в тревожном ожидании. Мира ушла с головой в работу. Сидела над ангелом, занимала руки и голову привычным трудом, доводила до совершенства текстуру перьев, но каждый звук за окном заставлял её вздрагивать, а взгляд сам собой возвращался к дальней стене, где однажды уже стоял силуэт в чёрном пальто.

Марк не появлялся. Ни у мастерской, ни на улицах, ни в местах, где она встречала его прежде, будто разговор у подъезда всё же стал прощанием.

Молчаливые звонки тоже прекратились. По идее это должно было принести облегчение, но вместо этого только усилило ощущение опасности перед чем-то большим и страшным. Затишье пугало едва ли не сильнее самих странностей. Оно не давало угадать, откуда придёт следующий удар. Где и над чьей головой разразится буря.

В четверг утром, когда Мира перебирала в шкафу тёплую одежду для поездки, телефон коротко пиликнул.

«Жду вас у подъезда. Дорога до кладбища займёт около двух часов. Одевайтесь теплее. У старых захоронений среди деревьев ветер гуляет злее, чем в городе».

Мира надела всё самое тёплое, что только смогла найти. Свитер грубой шерсти, зимнее пальто, шарф в несколько слоёв, перчатки на меху, шапка-ушанка. И, повинуясь необъяснимому порыву, сунула в сумку альбом с рисунками. Хотя сама не смогла бы сказать, зачем он ей в этой поездке.

Может, альбом стал талисманом, единственным вещественным доказательством, что всё вокруг, не плод её воспалённого воображения.

Шаховской ждал у тёмно-серого внедорожника. Двигатель работал на холостом ходу, прогревая салон к её приходу. Сам Лев выглядел сейчас, как геолог, отправляющийся в экспедицию. Тёплая светлая парка поверх свитера, штаны от лыжного костюма, берцы на меху, шапка и непринуждённая фирменная улыбка человека, которому только ещё предстоит отправиться в путь.

— Рад, что вы решились, — он открыл перед ней дверцу автомобиля. — Боялся, что вы предпочтёте остаться дома.

— Я хотела, — Мира устроилась на прогретом сиденье. — Но прятаться дома — не выход. К тому же это деловая поездка, а отказываться от рабочих обязательств я не привыкла. Даже когда обстоятельства складываются паршиво. Простите.

Дорога заняла немногим больше, чем два часа. Едва выехали из города, и снег, едва начавшись у объездной, быстро взял верх над домами за окном. Поглотил заборы, крыши и проезжающие близко машины, оставил только себя, ровный и безучастный, до самого горизонта. Будто зима позаботилась стереть с земли все признаки других времён года. Ничего — кроме зимы. Спустя полтора часа дороги потянулись густые леса, казалось, засыпанные уже по самые нижние ветки. И когда успел? Неужели за этот час?

За дорогу разговор сам собой перетёк с архитектуры и памятников на личное. Лев расспрашивал о её пути в профессии, как она пришла к мемориальной скульптуре, какими были первые самостоятельные проекты, каково пробиваться в такой узкой нише? Мира, чувствуя приятное расслабление от его бархатного голоса, рассказывала охотнее, чем обычно позволяла себе с малознакомыми людьми. Замкнутое пространство машины и монотонный пейзаж за окном создавали чудесную атмосферу доверия и желания быть ближе. В такие моменты язык развязывался быстрее, чем от всякого вина.

— А вы никогда не думали, что выбор этой профессии не случаен? — спросил Лев, не отрывая глаз от дороги. — Психологи говорят, такие предпочтения нередко связаны с детскими переживаниями. Скажем, со смертью близкого человека.

— Моя прабабушка умерла, когда мне было семь, — Мира задумчиво смотрела в окно на проносящиеся заснеженные деревья, вспоминая почти забытое лицо старой женщины. — Может, вы и правы, и это как-то повлияло. Хотя я никогда не копала так глубоко.

— А что вы о ней помните? — Лев был прекрасным собеседником, умел слушать, не перебивал и вовремя задавал нужные вопросы. Чтобы и Мира не потерялась в своих мыслях, и он смог проявить интерес, а не просто дежурно кивать на её слова.