Для сущностей вроде него истинное имя — не пустой звук. Это шов, которым ты пришит к миру. Отдать его, это значит вложить в чужую ладонь нитку от собственного бытия.

И он отдал. Легко, счастливо, шёпотом, на выдохе, как отдают то, что давно уже не твоё, как то, что давно, уже год или два принадлежала бесстрашной жрице.

Она продала его через месяц.

Не по злобе, он потом, за долгие века, тысячу раз пересчитывал эту ночь и так и не нашёл этого чувства. Его продали по-человечески. Жрецы её культа предложили ей за имя Духа перекрёстков защиту святилища, серебро и место при большом храме. Вещи были весомые, тёплые, из мира «уже да». А он был из мира «между». «Между» не выбирают, когда предлагают серебро и золото.

Жрецы произнесли его имя над жертвенным огнём и выдернули нитку.

Дух не умер. Такие, как он, не умеют умирать. Его просто расшили, распустили по швам мира, по всем перекрёсткам сразу, и четыре века он существовал как существует сквозняк. Везде, нигде, без «я». Если бы он мог сойти с ума, это было бы милосердием. Сходить с ума было нечему.

Он собирал себя обратно век за веком, но собрал другим. Прежний Дух любил слушать истории. Новый понял, что истории — это оружие, и тот, кто рассказывает, всегда сильнее того, кто в них верит. Прежний отдал имя. Новый поклялся, что отныне имена, тайны и правду будут отдавать ему, а он не отдаст никому ничего и никогда.

Люди тех веков дали ему новые прозвища. Лжец, безликий, вор, то кто ходит между. Он носил их, как носят шрамы, не гордился, но и не прятал

Смерть он встретил на поле после большого мора, где тот работал один. Тысячи нитей, тысячи переходов, упрямая работа. Лев, тогда ещё не носивший этого имени, пришёл посмотреть на единственную сущность старше себя и приготовил лучшую из собранных им за века масок.

Смерть поднял на него глаза и сказал:

— Не трудись. Я вижу, что ты такое. Ты тот, кого расшили за доверие. Про тебя знают даже души, они шепчутся на переходе.

Дух понял, что его прогонят. К нему все относились с брезгливым отвращением. Это было ему понятно.

— Останься, — сказал Смерть. — Работы много, а вечность длинная. Мне никогда не с кем было молчать.

Вот и всё. Никакого договора, никакой клятвы, он стал его жрецом. Они шли по границе вдвоём. один провожал, другой смотрел. Один молчал, другой рассказывал.

Смерть оказался единственным слушателем в мироздании, которому нельзя было солгать и которого не хотелось обманывать. Рядом с ним Лев, сам того не замечая, годами не носил масок. Это было почти как до жрицы.

Он не называл это дружбой, слово ведь было из человеческого языка. Он называл это «наше».

А потом, в третий день осени, в городе у восточной границы Смерть задержался в мастерской старого Аймара на целый час.

Потом, ещё на вечер.

И так все дни, до тех пор, пока он не встал в толпе свидетелей у чёрного зеркального алтаря и слушал, как его божество даёт клятву смертной девчонке, и что-то внутри него, собранное когда-то нить за нитью, начало расползаться по старому шву.

Он помнил, как это, когда выдёргивают нитку. И он сделал то, что умел теперь лучше всех в мироздании, начал рассказывать историю.

Шаховской просидел без движения весь день. За окном над спящим Петербургом, так теперь было принято называть этот город, ворочалась зимняя ночь.

В гостевой комнате Мира вздохнула во сне и повернулась на другой бок. Он поднялся, неслышно подошёл и снова поправил плед.

До полуночи отведённых им скульптуру сорока дней оставалось совсем не много времени.

Ни метки файлов, ни почту ШаховскогоМира так и не проверила.

Она говорила себе потом, что просто уснула у него дома, потому что комната оказалась слишком тихой, подушка мягкой, одеяло тяжёлым, а сил что-либо проверять у неё не осталось.

Утром Лев приготовил вкусный завтрак, настоял на том, что пока он мыл посуду, Мира не помогала, а отдохнула рядом на диване. Затем, когда она ушла в ванную приводить себя в порядок, он уселся за рабочий стол, и тихо работал за компьютером ни на что не отвлекаясь. Когда Мира собралась и всё-таки решила вопреки любезному предложению Шаховского вернуться к себе домой, он без возражений проводил её и дождался пока в её окнах загорится свет. Через час позвонил, чтобы уточнить, всё ли у неё в порядке. И Мира была по-настоящему рада этому звонку.

Потянулись привычные будни, Мира ходила на работу, а с работы домой. Марк не появлялся ни в мастерской, ни у дома, ни на улице, и даже во снах его не было.

Лев, напротив, звонил каждый день, приезжал в мастерскую с кофе и безумно вкусной выпечкой, интересовался ангелом для Ребровой, сопровождал Миру вечерами с работы, рассказывал истории из исследовательской практики. И эти неспешные прогулки по городу начали превращаться в нечто постоянное и очень приятное.

— Знаешь, — призналась ему Мира однажды вечером, когда вопреки обыкновению они пошли к нему домой и пили чай в гостиной, — я не помню, когда в последний раз было так спокойно. Будто весь этот кошмар отступил, и это ты его прогнал.

— Я рад. — Лев взял Миру за руку. — Я много думал о нас. И мне, кажется, все эти пугающие события, вся путаница минувших дней, она случилась для того, чтобы привести нас друг к другу.

Соня с тревогой отнеслась к новостям об изменениях в личной жизни подруги. Хотя кто если не она все эти годы толкала Миру к счастливым отношениям. Должно быть если бы не старания Сони, у Миры вовсе не было ни свиданий, ни кавалеров. К хмурой девушке, которая занималась надгробиями и работала рядом с кладбищем, мужчины подходить боялись, даже в шутку.

— Я рада, что ты наконец обрела покой, — сказала Соня за обедом, внимательно глядя на подругу. — Но, признаюсь, что меня смущает, как быстро всё развивается. Ты помнишь наши подозрения?

— Он довольно внимателен и заботлив… Мы просто искали виноватого там, где его не было. Тебе так не кажется? Соня, к тому же, это ты его приметила? А у тебя хороший вкус и верный глаз. Это я потом всё порчу.

— А сон о свадьбе? — напомнила подруга, — Гравюра с лицом Марка в музее? Уж прости, я не могу просто взять и забыть…

— Может, это правда было совпадение, и моё воображение. Ты же его видела только на рисунке и верила моим словам. А историк мог описать условный, архетипический образ божества. Мой сознание домыслило сходство с человеком. А потом я и тебя убедила.

— А звонок?

— Это же не отменяет сталкера, вот звонил и пугал. Хорошо, что не решился сделать ничего серьёзнее. Или увидел Льва рядом со мной. Мы теперь каждый вечер гуляем с работы пешком, вот и передумал, выбрал одинокую жертву. Кажется, он не любит трудности. Ты мне лучше расскажи, как поживает лейтенант Воробьёв? Который «звоните в разумное любое». Ты думаешь я не заметила ручки на чашечке?

— Никак не поживает, — со вздохом ответила Соня. — Два раза он звонил уточнить пару пунктов по нашей хронологии. Потом мы уточняли их в кофейне, потому что по телефону дела не обсуждают. Потом он совершенно случайно оказался у моего офиса, когда я заканчивала со свадьбой Ивановых-Авдеевых, в соседнем здании какой-то опрос свидетелей проводил или бумаги ему надо было занести. Я так и не поняла. Ничего такого.

— Ничего такого, — согласилась Мира. — А в выходные?

— В это воскресенье будет каток. А в прошлую субботу мы ходили в кино, и это было продолжение снятия показаний, — отрезала Соня и, не выдержав, фыркнула, — Господи, Мира, он конспектирует фильмы. Мы вышли, а он говорит: «В сюжете три нестыковки, хотите разберём?» Я уже десять лет организую чужие свадьбы, я думала, меня уже ничем не удивить. А меня, оказывается очень даже можно.

К концу декабря сумрачный и привычно сдержанный Петербург уже во всю разоделся в гирлянды. Яркие огни сползали с фасадов домов на Невском проспекте золотыми нитями. Темнело рано, часам к четырём, и именно тогда город становится особенно опасен для одиноких сердец. Даже самый закоренелый циник рисковал случайно кого-нибудь полюбить, просто проходя мимо разодетой в гирлянды подворотни. Туристы фотографировали буквально всё, даже сугробы. Местные ворчали. «Опять пробки из-за ярмарки, и снег не убирают». Но где-то в закалённых Питером сердцах всё-таки теплилась вера в новогоднее чудо.