— Простите за неудобство. Здание старое. Так на чём мы остановились?

Но Мира не смогла заставить себя продолжить прерванный рассказ, и сославшись на усталость и уже закончившееся время сеанса, попрощалась и поспешно накинула пальто.

Ирина не настаивала, хотя должно быть реакция клиентки на техническую неполадку показалась ей весьма странной, ещё необычней был только отказ от дополнительного времени встречи, которым психолог хотела компенсировать досадное выключение света.

Уже в дверях они договорились о повторном приёме, и психолог вручила визитку с номером для экстренной связи.

— В любое время. Не стесняйтесь!

На вторую сессию к психологу Мира всё-таки пошла, причём следующим же вечером. Отчасти, желая сдержать данное Соне слово, и пройти терапию. А отчасти от того, что она хотела проверить собственные ощущения, которые обрушились на неё в кабинете в момент отключения света.

Мира зашла, силясь почуять подвох, но ничего не происходило, и никто здесь кроме психолога не скрывался на фоне пастельно-оливковых стен. Мягкое кресло для клиентов, на котором Мира вчера и сидела, чай с чабрецом и на этот раз с печеньем на столике.

— Как вы спали после нашей встречи? — Ирина села напротив с блокнотом.

— Никак. Но мне часто снятся сны, одно и то же место, и с каждым разом я вижу его… дальше. Глубже. Как будто иду по коридору, который достраивается впереди меня. Кирпичи формируются из тени и кладутся один на другой, создавая стены чёрного дворца. А потом… потом я летаю между шпилей.

— А опишите ваши ощущения после таких сновидений, сразу после пробуждения.

— Не как после сна, — Мира честно задумалась. — После сна остаётся невесомая дымка, и она тает. Или же ты не можешь вспомнить, что тебе снилось. А это остаётся, как… — Мира поискала сравнение в единственном языке, которому доверяла, своей работе, — как слепок. Когда снимаю форму с лица, и она хранит его точно, даже когда оригинала уже нет перед глазами. Вот так и мои сны с поразительной точностью замирают и скульптурой отправляются в музей воспоминаний.

Ирина записала что-то и подняла глаза.

— Тогда дам вам работающий инструмент. Заведите тетрадь, и после каждого такого сна записывайте в неё все детали. Слова, имена, если прозвучат. Предметы, пусть даже фрагментарно. Лица. Всё что в них будет. Сюжет наше сознание охотно дорисовывает, оно ведь у нас тот ещё выдумщик. А детали, они либо есть, либо их нет. Если ваши сны лишь фантазия на почве стресса, то детали из снов начнут противоречить друг другу, и вы сами это увидите, уже через неделю. Как только ошибка будет найдена, вы вернёте себе контроль. И поверьте, это успокаивает гораздо лучше любых моих слов.

— А если не начнут? — тихо спросила Мира. — Если детали будут сходиться? Сон ко сну, запись к записи?

— Тогда приходите, и будем думать вместе, Мира. Я уже пять лет работаю с человеческой памятью и узнала лишь то, что она глубже и выше, чем все наши теории о ней.

Обычную клетчатую тетрадь с рыжим позитивным псом, в сорок восемь листов, Мира купила в киоске у метро. Корги на обложке ей подмигивал. А Мира ещё не знала, что уже скоро эта тетрадь будет исписана до последней страницы, а детали в ней не разойдутся ни разу.

В окнах квартиры Миры горел свет, её там ждали. Соня приготовила вкусный и питательный ужин, с явным намерением накормить подругу до отвала, а затем снова остаться на ночь, чтобы не оставлять без наблюдения.

Выслушав стройный пересказ уже двух визитов к психологу, включая эпизод со светом, она закусила губу.

— Не ищи мистику в каждой бытовой неполадке, Мира. Иначе совсем потеряешь связь с реальностью. А реальная жизнь тебе сейчас нужнее всего.

— Наверное, ты права, — устало согласилась Мира.

Но беспокойство никуда не ушло, оно тлело в глубине, как уголёк, готовый разгореться от малейшего дуновения.

Подруги поужинали, разговаривая о неважном. О Сониной однокласснице, её новой клиентке. И уже пятой за последние четыре года свадьбе этой неугомонной женщины. И о тканях для банкетного зала. И о новогодней ёлке, которую не мешало бы уже поставить в квартире, чтобы радовался глаз, и к Мире стал бы приходить праздник на красном грузовике, а не Смерть в чёрном пальто.

— Ложись пораньше. — Соня уже стелила себе на диване. — Я останусь ещё на ночь. Завтра, на свежую голову, всё покажется не таким страшным, вот увидишь.

Мира благодарно кивнула. За все эти дни Соня ни разу не отвернулась, не отстранилась, что бы ни творилось вокруг. Она хотела ей об этом сказать, но тёплый душевный порыв, был грубо остановлен. Едва коснувшись головой подушки, Мира провалилась в глубокий сон без сновидений. Драгоценная передышка, она её заслужила, продержалась лишь до предрассветных часов.

А потом усталость тела позволила разуму расслабиться настолько, что где-то в глубине сознания приоткрылась дверь, которую бодрствующий разум охранял тщательнее всего.

Мире снилась площадь, вымощенная чёрным камнем. Плиты, подогнанные без единого шва, отполированные шагами за несчётные века. Во сне она чувствовала запах ладана и что-то ещё, чему не знала имени, но что узнавала кожей, лёгкими, носом, всем существом, как узнают запах дома.

Над площадью Черного Града стояло небо цвета остывающей золы, в котором не было ни дня, ни ночи. А впереди поднимался дворец с чёрными шпилями, будто какой-то архитектор построил его из стали и камня по рисункам из её альбома.

Мира шла к нему босиком, и камень под ногами был тёплым. Она была здесь не гостьей. Это она тоже знала, всем своим существом.

У ворот её ждала высокая фигура в тёмном. Лица было не разглядеть, коварный сон размывал его, точно так же, как прятал лица всех, кто заполнял площадь.

Но осанку, манеру держать руки спокойно вдоль тела Мира узнала бы из тысячи людей и существ, которые только могут и не могут быть одновременно.

— Марк, — произнесла она, и имя сорвалось само, легко, как дыхание.

Он протянул руку. Мира вложила в неё свою, тепло было то же самое, что наяву, в морозном переулке.

И двое вошли внутрь, в коридоры чёрного камня с золотыми узорами и живого огня на стенах, и последовали мимо фресок, на которых люди в тёмных одеждах прощались, венчались и снова прощались, и высокая фигура присутствовала на каждой из них.

— Куда мы идём? — спросила Мира.

— К месту, где всё началось, — ответил знакомый до боли голос. — Где ты обещала мне вечность. Прежде чем всё разрушил тот, кому мы оба верили больше, чем следовало.

Коридор закончился залом, полным свечей. В центре стоял алтарь из тёмного камня с изумрудным отливом, он как зеркало отражал вошедших, искажая их лица и фигуры, и тянул к себе.

Мира пошла на это притяжение, прямо к алтарю, не слыша, как за спиной голос Марка уже наполнился тревогой.

— Мира, подожди. Не смотри туда сейчас. Ты ещё не…

Она уже стояла перед изумрудно-зеркальной поверхностью.

И опустила глаза.

Из глубины алтаря на неё смотрело чужое лицо. Тоже женщина, черноволосая, но не она. У отражения были резкие, почти экзотические черты, высокие аристократические скулы. Тонкие, изящно изогнутые брови. Чёрные с золотыми нитями глаза. И длинные, чёрные как сама ночь волосы, заплетённые в тугие косы. Такой длины Мира не носила никогда в жизни, чего уж говорить о косах.

Отражение смотрело на неё.

И ждало.

Мира будто вынырнула из ледяной воды, она закашлялась, пытаясь восстановить сбитое дыхание и выплюнуть стылую влагу. Ей казалось, что морозные пальцы сжимают ей горло, не давая сделать вдох. А потом, её как пружину последний раз сжали и отпустили, и Мира шумно дыша повалилась на кровать.

Перед её глазами всё ещё стояло чужое лицо с зеркального алтаря. Мира поднесла ладонь к собственному лицу, ощупала знакомые черты, не такие уж пышные и длинные волосы, словно проверяя, что осталась собой. И это был всего лишь сон, и кошмар не забрал ничего важного и не оставил взамен чужого.