Столетиями примет не было. Он делал свою работу, на границе души не ждут и попутно вслушивался в мир, как вслушиваются в радиоэфир, не мелькнёт ли знакомый голос, не закажет ли для него их песню. Дважды он уже ошибался, когда находил женщин с похожим смехом, стоял невидимым в их жизнях неделями и уходил, устыдившись, потому что душа была не та, а надежда делала его нечестным перед чужими жизнями.

А потом он всё же находил её, и начиналась самое страшное. Потому что тот, другой, всегда узнавал её первым.

Смерть долго не понимал, как. Он, различавший истинную природу всего сущего, искал десятилетиями, а Тень приходил в её город за месяц до него, уже с лицом, уже со своей историей наготове.

Травница. Ткачиха из горного села, о которой Смерть узнал только по свежей земле. Фотограф с набережной. Реставратор под лесами хранилища. Всякий раз — Тень был первым.

Разгадку Смерть нашёл только в двадцатом веке, стоя над обломками строительных лесов, и она была такой простой и такой чудовищной, что он не мог простить себе столетий слепоты.

Обманная свадьба. Союз, вырванный ложью тысячу лет назад, был заключён по всем правилам древнего обряда с клятвой, с кольцами, с печатью. Ложь была в содержании, но не в форме, а обряды не разбирают содержания. Узы, пусть краденые, легли на её душу поверх истинных, и не порвались на переходе, потому что рвутся нити живого, а эта была мертворождённой с самого начала. Мёртвому нечего терять на границе.

Тень не искал её. Ему было незачем. Она была пришита к нему её же украденным «да», и каждое новое рождение отдавалось в этой мёртвой нити, как муха, угодившая в паутину, и своими попытками освободиться, только привлекает и раззадоривает внимание паука.

Разорвать чужую клятву Смерть не мог, ведь клятвы — не его ведомство. Её могла разомкнуть только та, кто дала клятву. Сама вспомнив, поняв и отказавшись, в полной памяти и по свободной воле. То есть сделав ровно то, чего Тень тысячу лет не давал ей сделать.

Круг был совершенным, и Тень зная это, скользил по окружности веков и миров и не боялся ничего.

Почти ничего. Одного он всё-таки боялся. Смерть понял это по тому, с какой скоростью тот убивал, едва память начинала к ней возвращаться. Фотограф с набережной не дожила недели до имени. Реставратор не дожила трёх дней. «Имя, произнесённое любящей, разомкнёт любую печать», так записали жрецы, и жрецы не ошиблись ни в одном слове: тот, кто сам был когда-то развоплощён именем, лучше всех в мироздании знал цену этого ключа.

Поэтому, когда в конце двадцатого века в промозглом Петербурге, городе разведённых над Невой мостов и вечно серого неба, семилетняя девочка ревела на похоронах прабабки не от страха, а от злости, потому что «бабушку заперли в ящик, а она просила договорить», — Смерть сделал то, чего не делал никогда.

Он не подошёл.

Урок набережной он выучил на сто лет вперёд, его сближение с ней, служило сигналом. Тень следил за Смертью пристальнее, чем за ней, и находил её всякий раз в том числе по нему. Значит, играть предстояло против собственного сердца. Знать, где она растёт, но не приходить. Смотреть издалека, раз в годы, случайной тенью. Не ускорять память. Дать ей вырасти, окрепнуть, встать на ноги в своей одной-единственной жизни, и подойти лишь тогда, когда придётся, когда враг сделает первый ход и прятаться станет дороже, чем открыться.

Тридцать пять лет он держал эту осаду наоборот. Тридцать пять лет знал адрес, и не приходил. Смертным не объяснить, что это такое. Смертные, впрочем, и не выдержали бы.

Он позволял себе одно. Раз в несколько лет, зимой, он останавливался на её улице, далеко, за фонарями, и смотрел, как в окнах мастерской на первом этаже старого доходного дома горит свет и движется женский силуэт: она работала и спорила вслух со своим внутренним критиком или напевала песню, или обсуждала очередного непорядочного клиента с будущим надгробием.

Вот так Смерть стоял у фонарей, используя же тени врага, как защиту, скрываясь на его территории, но не рядом с ней, и уходил. До следующей зимы.

А в этом декабре всё сломалось. Смерть почувствовал на её нити чужое внимание. Такое пристальное со вкусом, и понял, что ожидание кончилось. Тень сделал ход. Издалека больше не защитить.

В тот вечер Смерть впервые за тридцать пять лет вошёл в её мастерскую, беззвучно, невидимо, просто решил встать у дальней стены и понять, с чем имеет дело.

Она обернулась и посмотрела точно на него.

Сквозь тысячу лет. Тем самым взглядом, которым когда-то, не оборачиваясь от работы, сказала ему: «Подожди. Мне осталось доделать глаза».

И всё его тысячелетнее «ещё нет» кончилось в одну секунду.

Это не было похоже на спокойное пробуждение. Миру будто выкинули из темноты на свет, ещё и пинком в дорогу наградили. Она открыла глаза, и тут же пожалела об этом. Голова загудела, комната перед глазами покачивалась туда-сюда, как маятник.

Но без всяких сомнений Мира лежала в своей комнате на кровати, укрытая не своим пледом с котятами, который она видела дома у Сони.

Рядом было же белое и встревоженное лицо подруги. Она нависала над Мирой с мокрым полотенцем в руках.

— Слава богу. — Соня отшвырнула полотенце на тумбочку. — Ты как? Я чуть с ума не сошла, когда мне позвонили и сказали, что тебя нашли без сознания. На улице, Мира! Как кошку бездомную. Зимой! Ты же замёрзнуть могла и умереть! Что бы я делала? Ты подумала?! Так, тебе нельзя волноваться. Я потом тебе всё скажу.

Мира попыталась сесть, голова закружилась сильнее, и ей пришлось со стоном вновь опуститься на подушку. Теперь ещё покачивалась и Соня. Вправо-влево. Вправо-влево.

— Что случилось? Как я оказалась дома? — Мира прикрыла глаза и поднесла руку ко рту, чтобы её не вырвало.

— Прохожий нашёл тебя на тротуаре, вызвал скорую. — Соня присела на край кровати и вцепилась в её руку так, будто боялась, что Мира снова куда-то исчезнет. — Врачи осмотрели тебя, говорят показатели в норме, травм нет. Просто обморок на нервной почве. И питаться, нужно не забывать. Я там на кухне бульон куриный сварила. Хочешь?

— Нет, — произнести слово оказалось проще, чем качать головой.

— Ты в больнице вроде бы в себя пришла, и я тебя забрала. А как домой приехали, ты снова в сон, потом опять в себя приходишь, и вновь засыпаешь. И так уже несколько часов.

Мира не помнила ни больницу, ни дорогу домой. Память возвращалась не плавно, а рывками, как старый диафильм. Она была на улице, потом встроила его, он стоял, как и прежде в чёрном пальто, он подошёл. Он назвал себя Смертью, а её своей женой.

— Марк. — Мира приподнялась на локтях, не обращая внимания на новый приступ тошноты. — Где Марк? Он там был. Когда вырос чёрный дворец прямо по середине улицы, я упала, и он подхватил.

Соня напряглась так заметно, будто в комнату вошёл кто-то третий.

— Прохожий сказал скорой, что ты была одна, лежала там на тротуаре, — осторожно произнесла она. — Никакого мужчины рядом.

— Я помню всё, — Мира сглотнула, — а как выглядел прохожий? Может это Марк?

— Подруга. — Соня взяла её ладони в свои и посмотрела прямо в глаза, не мигая, как смотрят, когда собираются сказать что-то неприятное. — Мне кажется, тебе нужна профессиональная помощь. Не потому, что я считаю тебя сумасшедшей, а потому что стресс, недосып и плохое питание требуют специалиста. Я уже договорилась о срочной консультации с психологом на сегодня. Если ты согласна, конечно. Хорошая женщина, она была свидетелем на свадьбе Светловых-Алексеевых прошлым летом.

Вот и подруга, уже в прямую говорит, что она сошла с ума. И получается, что это действительно так. Она упала на улице, потому что, если на завтрак есть только пустой кофе, и долго держать организм на голодном пайке, он может отказать в самый неподходящий момент. Немудрено, что Смерть привиделась. Какие всё-таки яркие и сказочные галлюцинации у замерзающего сознания. Но откуда же тогда взялась эта абсолютная, физически ощутимая уверенность в реальности разговора с Марком?