Город, прежде полный скрытых угроз, таинственных исчезновений и появлений стал прекрасной рождественской открыткой в огнях, с ярмарками, предпраздничной суетой и волшебной ёлкой на Дворцовой площади.

Мира закончила ангела. Отлила модель в граните, и в назначенный Ребровой день, а их прошло ровно сорок с момента подписания договора, поехала на установку сама, хотя обычно доверяла это бригаде.

День выдался безветренный до странности. Рабочие ставили фигуру на постамент, ворчали на мороз и на грунт, кран гудел, стропы скрипели. А потом ангел встал на место, бригада отступила, и всё разом стихло.

Мира подняла глаза и встретилась с Ангелом взглядом.

Скульптур сама вырезала эти глаза, знала наклон век, глубину зрачка, каждый миллиметр работы. Но одно дело видеть это лицо в мастерской в тёплом свете ламп. И совсем другое на постаменте, на фоне низкого зимнего неба, когда каменный взгляд направлен вниз, точно в глаза тому, кто стоит у подножия.

Ангел смотрел на неё. «Он должен ждать», — сказала тогда Реброва.

Мира простояла у памятника дольше, чем требовала процедура приёмки работы. Бригадир окликнул её дважды, прежде чем она услышала.

— Хорош, — сказал он, кивая на ангела с большим уважением. — Аж не по себе. Как живой… — Он поискал слово и нашёл не то, которое ожидала услышать Мира, — Как голодный.

Уходя к машине, Мира обернулась. У дальней ограды участка, за пеленой начинавшейся позёмки, стояла женщина в тёмном пальто. Невысокая очень прямая. Она была слишком далеко, чтобы разглядеть лицо, но фигуру Мира узнала. Ошибки быть не могло, это была Реброва. Почему она не подошла? Не вышла к рабочим? Не отвечала на телефон, хотя Мира пыталась дозвониться до заказчицы с самого утра.

— Подождите! — крикнула Мира и пошла, а затем и побежала между оградами, проваливаясь в снег.

У дальней ограды никого не оказалось. Позёмка уже заметала дорожку, но она не могла замести её за столько короткое время так, что ни человека, ни следов не осталось.

Больше заказчица так не и появилась. Должно быть это означало, что работа её устраивает. Деньги она перевела заранее, а писать Мире отзыв на сайте или являться в мастерскую, чтобы сердечно поблагодарить скульптура, Реброва была не обязана.

— Может, её вообще не существовало, — предположила Соня. — Часть той же истории, что и с Марком. К счастью, закончившейся.

Мира была склонна согласиться. Жизнь вокруг играла новыми красками. Любимая работа, обеды с подругой, встречи со Львом, ежедневные прогулки по украшенным к праздникам улицам.

Шаховской за этот неполный месяц стал для Миры не только интересным собеседником и товарищем по вечерним прогулкам, но как-то не заметно для Миры, он день за днём становился важной частью её жизни. На прошлой неделе помог с идеями по новому заказу. А в понедельник сопровождал Миру на деловую встречу. Он не только внимательно выслушивал её вечерами, но и с энтузиазмом вникал в нюансы её работы. И Мире, казалось, что Лев был искренне рад становится этой важной частью, быть для неё опорой.

Мира шла рядом со Львом по улице, грела руки в карманах пальто, и вдруг стала замечать, как ложился свет от украшенных к празднику витрин на снег.

Ей нравилось, как Шаховской говорит, и как молчит, она могла молчать с ним о чём угодно, и не считала нужным заполнять возникшую между ними тишину, как боялась ещё в двадцать пять лет, что её спутник решит, что ей скучно. Со Львом она ничего не боялась. Они были слишком взрослые, чтобы играть в неуверенность или носить нелепые маски. Он не обещал звёзд, не клялся в любви, просто держал руку чуть крепче на перекрёстке, где было скользко, подавал руку на ступеньках, и это было честнее, всех признаний, которые она слышала лет за двадцать. И весь этот блестящий, шумный, немного нелепый в своём рождественском наряде Петербург существовал, кажется, только для них двоих. И Мире, впервые за долгое время, совсем не хотелось, чтобы декабрь заканчивался.

— Я хочу, чтобы ты знала, — сказал Лев однажды вечером, когда они гуляли по центру города и любовались огромной ёлкой в сердце ярмарки, — я благодарю судьбу за нашу встречу.

Мира прижалась к его плечу. Ярморочный глинтвейн грел ладони сквозь бумажный стаканчик, в кармане пальто было тепло от свёртка с жареными каштанами, а в груди расцветало простое человеческое счастье, и Мира про себя назвала его «цветиком-семицветиком».

— И я рада…

— У меня есть кое-что для тебя. — Они остановились у фонтана, выключенного на зиму, но с установленной на нём светящийся огнями композицией новогодних саней и быстроногих оленей, — Небольшой подарок. Он идеально обозначит наш новый этап. Я осмелюсь так думать.

Шаховской достал из внутреннего кармана светлой стильной парки маленькую коробочку в форме крохотной восьмиконечной звезды.

— Лёва… Что это?

— Открой и увидишь.

Мира медленно приподняла крышку.

В свете праздничных гирлянд на тёмном бархате лежало кольцо. Изящное, из тёмного металла, с затейливым узором, переплетением ветвей лиственного и хвойного дерева, инкрустированным тончайшими золотыми нитями.

Праздничный шум площади, смех, музыка из динамиков, гомон ярмарки, всё разом ушло куда-то за толстое стекло. Мире, показалось, что она оглохла и не слышит больше ни звука.

Она знала это кольцо. Узор из переплетающихся ветвей. Тёмный металл с золотыми нитями. Это кольцо было на рисунке в её старом альбоме. И его же надевали ей на палец во сне, у алтаря чёрного дворца, под пение хора на забытом языке.

— Лёва, милый. — Голос Миры дрожал, и коробочка ходила ходуном в руках. — Откуда у тебя это кольцо? Оно… оно точь-в-точь такое, как то, что я видела в своих снах.

— Мира, это фамильное украшение. — Лев осторожно забрал коробочку из её дрожащих рук и сам вгляделся в узор. — От моей бабушки по материнской линии. Она всю жизнь собирала антиквариат, увлекалась историей. Привозила удивительные вещи из поездок по Восточной Европе ещё в советское время. Узор вполне мог перекликаться с тем, что вы видели в архивных документах. Переплетение ветвей — это универсальный мотив, как знак бесконечности. Неразрывная связь в вечности. Он есть и у славян, и у скандинавов, и у кельтов.

Объяснение звучало разумно. Как всегда разумно и подробно до мелочей. И почему-то это всё ещё ужасно раздражало Миру. За последний месяц она, кажется, научилась видеть мистику буквально во всём, и вот когда ей казалось, что всё наладилось, она опять сорвалась, и на кого? На человека, который хотел сделать ей предложение. Бывают ли дни хуже?

— Прости. Я слишком остро отреагировала. Просто сходство показалось мне… пугающе точным.

— Ничего страшного. — Шаховской мягко протянул коробочку обратно. — Хочешь, расскажу историю этого украшения? Иногда земное происхождение вещи, становится лучшим лекарством от мистики.

И Лев всё обстоятельно рассказал про путешествия бабушки по Европе, про то, как она месяц жила в глухой деревне за изучением ремёсел и записью народных преданий.

— Я подумаю над твоим подарком, — мягко сказала Мира, когда Шаховской закончил говорить. — Прости, что не могу принять его сразу. Слишком много всего случилось, чтобы я была готова к такому шагу немедленно.

— Понимаю. — Лев убрал коробочку в карман. — Кольцо подождёт столько, сколько нужно. Мне важнее твоё самочувствие, а не поспешное согласие.

Вечер закончился мирно, казалось, Лев не умеет обижаться вовсе, и он скрасил случившуюся ситуацию прогулкой и разговорами о совместных планах на праздники. Мира больше молчала, потому что тонкая заноза настороженности, всё ещё не хотела покидать её сердце. И Мира ловила себя на том, что все её мысли возвращаются к Марку. К скверу. К его словам о лице, которому улыбаются. К печали в его чёрных глубоких глазах. «Такие глаза не врут», — думала она, продолжая смотреть и улыбаться Льву.

Уже будучи дома Мира несколько раз набирала тот странный неизвестный номер, сама не зная, что скажет, если ей ответят. Шли длинные безответные гудки. А спустя пару дней не стало и гудков, женский голос сообщил о недоступности абонента.