Финис слушал, записывал и смеялся, будто бы она читала ему книгу ни про них, а про каких-то других чужих людей и сказочных героев.

— Расскажи про огни, — попросил он однажды. — Ты обещала про какие-то огни.

— Это ты мне про них рассказывал. Дважды. Тысячу лет назад на набережной, когда впервые взял меня за руку. И три месяца назад в мансарде над часовой мастерской, в нашу единственную ночь. Про огни, которые зажигали вдоль воды. Я говорила, что это похоже на звёзды, которые просыпаются, наоборот, снизу вверх. А ты говорил, что не понимаешь, что тут красивого. Огни как огни.

— А потом?

— А потом ты тысячу лет не мог смотреть на вечерние огни. Ни в одном городе. Ни в одном веке. — Мира следила за его лицом, не мелькнет ли в глазах хоть тени воспоминаний. Но ничего. — Ты рассказал мне это, чтобы я уснула. И спокойно проспала всю ночь без тревог и снов.

— Красиво, — Финис записал что-то в тетрадку. — Кто из нас это придумал?

— Ты. Оба раза ты.

Он кивнул и продолжил писать, Мира заглянула в тетрадку.

«Огни. Снизу вверх. Придумал я».

Он остановился, многозначительно посмотрел на Миру и вновь склонился над тетрадкой дописав ещё два слова:

«Проверить вечером».

С того дня, где бы они ни оказывались после заката, он поворачивался к окну и смотрел, как загораются городские огни.

Однажды вечером, уже в начале марта, Финис пришёл в мастерскую необычайно радостный.

— Мира, я хочу спросить то, что уже спрашивал однажды, тысячу лет назад. Я не помню, какими словами именно, я говорил, чтобы ты согласилась. Но скажу своими, новыми. — Он взял её руки в свои по-человечески тёплые ладони. — Выйдешь за меня? Не за Смерть, за него уже выходили, и я знаю, чем это кончилось. За меня, такого, какой останется, когда я всё до конца потеряю.

— Да, — без раздумий ответила Мира, на сомнения у неё была вся тысяча лет.

Венчаться поехали в Петропавловскую крепость, вдвоём, никому не сказав, в день, который обрушился на город мартовским снегопадом. Вроде бы и масленица прошла и чучело сожгли, но Зима не хотела уходить, словно хотела дождаться чем закончится эта история и мечтала стать свидетельницей на их свадьбе.

У одной из крепостных стен возвышался снежный холмик, и Финис руками расчистил старый зеркальный алтарь, вернее, то, что от него осталось. Расколотый каменный блок едва ли по колено высотой, во мху и лишайнике, с едва различимыми следами орнамента на потрескавшейся грани.

— Это всё, что осталось от дворца, — сказал Финис. — Я помнил дорогу сюда ещё на прошлой неделе, всё как здесь было устроено. А сегодня уже искал по приметам. — Он невесело усмехнулся. — Успели.

Никакого ладана в воздухе не было, пахло сыростью и морозом. Никакой хор не пел, только сиплые голоса случайно забредших в эту часть крепости туристов. Чёрные стены дворца не восстали из небытия, полупрозрачные свидетели не сошлись из тьмы. На свадьбе были лишь руины старого у новой крепостной стены, мокрый тяжёлый мартовский снег, непрошенным гостем, и они двое.

И этого оказалось больше, чем нужно.

Мира достала из кармана два кольца. Она выточила их сама, и прорезала по ободу узор по памяти, которая теперь была только её.

— Я не помню старых клятв, — тихо сказал Финис, глядя на кольца на её ладони.

— Зато я помню. — Мира сняла перчатку. — Все. Включая ту, которую у меня украли.

Она положила кольца на разбитый камень, выпрямилась и произнесла, глядя ему в глаза, сквозь пелену падающего снега.

— Тысячу лет назад меня обманом поставили к алтарю, и я сказала «да» лжи, надевшей чужое лицо. Теперь я помню всё. Понимаю всё. И по своей воле, в полной памяти, забираю это «да» обратно. Клятва, взятая обманом, была расторгнута. Нить, свитая из неё, да будет порвана. Он больше не найдёт меня по ней.

— Ты поняла про нить, — прошептал Финис. — Сама. Я не успел рассказать…

— Моя работа — видеть, на чём держится форма. — Мира взяла кольца с камня. — Теперь — старые клятвы. Я скажу их за тебя. А ты отвечай что хочешь. Новыми словами. Они теперь гораздо важнее.

— Клянусь хранить тебя не только в жизни, но и за её пределами. Что бы ни случилось, между нами. — Голос у Миры дрогнул только один раз, там, где тогда, у зеркального не разбитого предательством и временем алтаря, дрогнул его.

Финис надел кольцо на палец Миры.

— Я не знаю, сколько мне осталось помнить и сколько жить, — сказал он. — Раньше я знал про себя всё, а про «сколько» не думал никогда. Теперь всё наоборот. Клянусь тебе тем, что у меня осталось, каждым днём, который получится. Я тысячу лет хранил границу. Теперь буду хранить дом. Разница меньше, чем кажется.

Мира надела кольцо на его палец, и они стояли, взявшись за руки, у разбитого алтаря, двое под снегом, без свидетелей, без хора, без вечности.

Снег засыпал орнамент на камне, их следы к алтарю, так тихо и бело, как чистый лист их новой жизни.

В мастерской они оказались ближе к вечеру.

Финис запер дверь, обернулся и посмотрел на Миру так, что стало ясно, что слов дальше не понадобится.

Он снимал с неё кофту так медленно, как разворачивают то, что боятся повредить, пуговицу за пуговицей, не отводя глаз. Его пальцы были уже не безупречны, они немного дрожали, и пуговицы ускользали от него.

— Я никогда не делал этого как человек, — прошептал он ей на ухо.

— А я никогда не любила как богиня, — шепнула она в ответ. — Начнём с того, что умеем.

Они опустились на пол между стеллажом и укрытым тканью незаконченным новым ангелом, в белых следах гипса, которые останутся потом на его синем свитере и её волосах. Было неловко, тесно, они то смеялись, то замолкали. Ветер бил тяжелыми снежными мухами в тёмные окна. В городе на Неве зима доживала последнюю ночь, пришло время уступить своё место весне. Давно было пора.

Мира проснулась на рассвете от непривычного звука.

Финис во сне дышал ровно, глубоко, по-человечески, подложив ладонь под щёку. Просто спящий человек в её мастерской, в утро после их свадьбы.

Мира осторожно поднялась, накинула его свитер и подошла к окну.

Улица была ещё нетронуто-белой, снегопад только недавно закончился, и свежий снег лежал ровно, без единого следа.

Кроме одного.

На другой стороне у ограды кладбища, там, куда не доставал свет уличного фонаря, на белом снегу лежала длинная и узкая тень. Она была похожа на силуэт человека с прямыми плечами и опущенными вдоль тела руками.

Мира посмотрела вверх и по сторонам, чтобы увидеть, что или кто могли её отбрасывать. Но ничего. Только тень смирно лежала на снегу.

Мира простояла у окна целую минуту, а потом за её спиной Финис вздохнул во сне и пробормотал что-то неразборчиво-тёплое и домашнее.

Мира покачала головой, отгоняя тревожные мысли и задёрнула штору.

Она ничего ему не сказала. Ни в это утро, ни после. Просто вернулась, легла рядом, положила голову Финису на плечо и стала слушать, как бьётся его сердце. Совсем недавно ещё вечное, теперь считающее дни, как все людские сердца.

Весна в город на Неве пришла без предупреждения и без церемоний, как приходит родственник, у которого есть свой ключ и который не считает нужным стучать. Ещё вчера мело так, что дворники на Петроградке сдавались через час, оставляя сугробы стоять там, где выросли. А наутро — всё. Резко, по-хозяйски солнце било прямо в фасады домов, с крыш доходных домов сорвалась звонкая капель, и снег, ещё вчера державший оборону, вдруг обмяк и потёк вдоль поребриков мутными быстрыми ручьями, мимо дворников с лопатами, ещё вчера даже не ожидавших такого счастья. На Марсовом поле лежали слежавшиеся сугробы, и тут же на солнечной стороне Невского уже подсыхал асфальт и парили лужи. В дворах-колодцах пронизывал сырой колючий холод, а на набережных Фонтанки люди уже расстёгивали пальто, подставляя лица весеннему теплу.