— У меня нет бывшего, о котором стоило бы беспокоиться. — Мира усмехнулась, хотя смешно ей не было. — Последние отношения закончились полтора года назад, и Саша при всех недостатках не из тех, кто ставит жучки. Он вай-фай без моей помощи подключить не мог, куда ему до слежки.

— Тогда пора спецназ, и не отнекивайся. Обратимся в полицию, пока хуже не стало.

— И что я скажу? Кто-то звонит и молчит в трубку? Меня поднимут на смех и попросят перезвонить, когда уже убьют.

— Тьфу-тьфу. — в трубке постучали по кухонному гарнитуру, — Можно написать заявление о преследовании. Ведь был же грузовик и человек, который исчез? Это уже не молчаливые звонки.

И один и тот же силуэт у фонаря и в мастерской — тоже был. И имя «Мирей» на форзаце. И дата на документах Ребровой. Слишком много разрозненных деталей, но ни одна сама по себе не тянула на заявление в полицию, но вместе они складывались в картину, от которой становилось не по себе.

— Я подумаю. Может, правда поставлю камеру у входа. Хотя бы пойму, реальный это человек или мне это мерещится.

Соня успокаивала, как умела рассказами про капризного жениха, который в последний момент поменял меню банкета с рыбного на мясное, и не посоветовался в том с будущей женой, так разговор постепенно съехал на обыденное. И хотя бы те полчаса, что они болтали, Мира чувствовала огромное облегчение.

Ночью, уже перед сном, Мира поставила телефон на беззвучный, в знак протеста от нежеланных ночных волнений.

Но третий звонок всё-таки смог её разбудить почти в четыре утра.

Просыпалась она медленнее, чем в первый раз, хотя вибрация телефона настойчиво била прямо по голове. Но её организм уже привык к подобным ночным вторжениям и реагировал с меньшим испугом.

Тот же номер.

Мира не стала отвечать сразу, ещё минуту смотрела на светящийся экран, на вибрацию, которая не прекращалась, хотела дождаться пока на том конце трубки устанут. Так прошла ещё минута, затем третья и четвёртая. Потом любопытство, смешанное с раздражением, пересилило.

— Что вам нужно? — резко спросила Мира, без предисловий, отбросив всю прошлую вежливость. — Хватит звонить и молчать. Хотите что-то сказать? Говорите. Нет? Прекрасно, тогда я звоню в полицию.

Молчание.

Десять секунд, пятнадцать. Сердце отсчитывало время. В затянувшейся паузе Мире почудился тихий, приглушённый полу возглас, словно человек на другом конце боролся с собой, чтобы наконец нарушить это изматывающее обоих молчание.

А потом раздался вдох. Так набирают воздух перед тем, как произнести слова, после которых что-то должно измениться необратимо. Мира ждала. У неё стучало в висках, и каждый удар был слышен в этой тишине.

Вслед за вдохом наступила ещё одна короткая пауза.

Десять секунд, пятнадцать…

Мира считала.

И связь вновь оборвалась.

Мира осталась сидеть в темноте, глядя на погасший экран. Вызов больше минуты. Большая часть — молчание, и один вдох в самом конце, который теперь эхом стоял в ушах. Мира услышала что-то знакомое, настолько знакомое, что кожа на руках покрылась мурашками, но она не могла понять, откуда она могла помнить это дыхание.

Мира включила ночник и, повинуясь внезапному решению сердца, набрала таинственный номер сама. Хотя разум протестовал и подсказывал, что ничего хорошего из этого не выйдет. Внутренний голос был с ним солидарен. И только сердце стучало совершенно по-особенному.

Гудки шли очень долго. Раз, два, три…

…Тридцать два, тридцать три…

Мира уже собиралась сбросить, когда вызов неожиданно приняли.

— Это вы? Вы мне звоните всю неделю? — тихо спросила Мира. Голос дрожал, но и она перестала с этим бороться. — Пожалуйста. Скажите, кто вы и что вам нужно. Я устала. Я хочу спать и спокойно жить.

Ещё несколько секунд тишины, и где-то очень издалека, прерываемый шумом, будто с другого берега широкой реки прозвучал мужской голос. Слов Мира не разобрала, настолько тихим был звук. Лишь уловила интонацию, низкую, спокойную, с оттенком предупреждения и утешения. Но обращался голос не к ней, а к кому-то рядом с собой.

Связь оборвалась.

Когда Мира попыталась перезвонить, электронный женский голос сообщил, что номер не существует.

Она отложила телефон и при свете ночника сидела в кровати, пытаясь разложить все события по полочкам в своей голове. Три звонка за три дня. Сначала давящая тишина, потом скрип доски, так похожий на пол в её мастерской, и вот теперь вдох. Ещё мужской голос, но, возможно, Мира стала невольным свидетелем чужой беседы. И не должна была дозвониться. Или звонивший ей был не один? И что теперь с этим делать?

Без сна Мира проворочалась в кровати до будильника.

Утром, за завтраком, приготовленным с нечеловеческим усилием, так как есть Мире совершенно не хотелось, она вспомнила про автоответчик в мастерской. Аппарат достался ей от прежнего владельца помещения, и тихо проживал свою пенсионную жизнь в углу. Клиенты давно писали в мессенджеры или звонили на мобильный. Но выкинуть его из мастерской у Миры не поднималась рука.

И первым делом, добравшись до работы, она направилась именно к старому аппарату, заслуженному работнику связи, чтобы проверить посетившую её с утра догадку.

Одно единственное сообщение было оставлено вчера поздно вечером, в тот час, когда она уже ложилась спать у себя дома, не подозревая, что кто-то звонит в мастерскую, где её физически нет.

Мира нажала воспроизведение. Из динамика раздался короткий, едва уловимый звук.

Один вдох.

Затем тишина, и запись завершилась, будто человек, оставивший сообщение, собирался сказать что-то важное и в последний момент передумал. Неужели дыхание, это единственный доступный способ сказать хоть что-то?

Мира прослушала запись ещё раз. Вслушивалась в малейшие оттенки. Но вдох оставался вдохом, без опознавательных примет.

Кроме одного ощущения, которому она не могла найти объяснения, и которое липло к ней весь оставшийся день. Этот вдох принадлежал знакомому человеку, который сделал его не потому, что просто дышал, а потому, что вспоминал, как это вообще делается. Словно дыхание было для него не жизненной необходимостью, а действием, которое приходится совершать сознательно, по памяти.

Ради того, чтобы казаться живым.

Понедельник её беспокойной жизни начался с того, что Мира, спустилась за хлебом в булочную через дорогу и впервые за несколько дней почувствовала себя почти нормальным человеком. Просто женщина, которая промозглым утром идёт за свежим багетом и чем-то сладеньким к чаю, а не героиня тревожного бульварного романа, в который постепенно скатывалась её привычная жизнь.

На Кронверкском проспекте трамвай дугой высек из провода вспышку. Единственный яркий цвет в монохромной гамме города. Витрина булочной на углу манила мягким янтарным светом, и он падал на почти чёрный тротуар жёлтым прямоугольником. Внутри работница раскладывала с подноса завитушки с корицей. Пар от свежей выпечки оседал на стекле, и вывеска «Булочная» проступала сквозь него размытыми, плывущими буквами.

Бледное солнце спорило с блеском витрины и настойчиво пробивалось сквозь тучи. Очень хотелось снега, и тот словно по желанию начал падать белыми неуверенными мухами, которые мгновенно таяли. И этого волшебного зрелища хватило, чтобы хотя бы на время этой небольшой прогулки выбросить из головы молчаливые звонки, книгу о кладбище и нереальные цифры в документах.

Иллюзия продержалась ровно до того момента, как Мира с пакетом ещё горячей выпечки в руках, пошла обратно через маленький сквер, срезая себе путь.

Он стоял у скамейки, на той, где сама Мира частенько кормила голубей. Неестественно высокий мужчина. В длинном старомодном пальто чёрного цвета, словно сшитом по образцам двухвековой давности, но при этом оно сидело на нём безупречно. Одежда не выглядела грязной или рваной, скорее винтажной. И удивительно точно вписывалась в сам город.