И имя.

Ни «Смерть», ни титул «Владыка», ни «Хранитель Границы», как звали его склонявшиеся придворные. Другое имя, которое она произносила шёпотом, среди ночи, только для него. Их общая тайна, и даже тысяча лет забвения не растворила её до конца, а лишь спрятала на самое дно.

— Марк. — Мира открыла глаза. Слёзы ещё стояли в них, но голос уже не дрожал. — Я вспомнила твоё настоящее имя.

— Скажи, — прошептал он.

— Финис.

Финис

Пока Мира лежала в больнице, Финис раздобыл себе чистую школьную тетрадку в клетку и ручку. Каждое утро, в один и тот же час, пока она спала, он открывал тетрадь и проверял, что осталось.

«Вечер в чёрном городе— есть. Её голос— нет. Но осталосьзнание, что голос был».

«Её первая работа, которую я видел. Помню руки. Не помню, что за камень».

«Свадьба, помню слова клятвы. Но как звучали — нет. Помню, что после церемонии был дождь. Или это из другого века? Разрешить поставленный вопрос».

Записи получались короткие. Финис перечитывал их каждое утро для того, чтобы, когда воспоминание уйдёт совсем, осталась хотя бы запись о том, что оно существовало. Разница между «забыл» и «потерял» будет в этой школьной тетрадке. Но с утратой памяти, он приобретал взамен нечто другое, чему сначала не знал слов, а потом стал вносить списком на другие чистые страницы тетради с другого конца.

«Голод. Странно и требовательно. Соня принеслаМиребульон, понял, зачем люди готовят друг другу еду. Это полезно и это способ говорить».

«Замёрзли руки. Купил перчатки. Продавщица сказала: „Носите на здоровье”. Записываю, потому что фраза, кажется, важная, хоть и служебная».

«Спал. Первый раз. Внутри сна был свет и чей-то смех. Проснулсяи не помню ничего. Забавно, терятьдаже то, чего ещё не имел».

«Больно смотреть, как онатяжелодышит. Мне казалось, я знал про боль всё. Я ошибался».

Однажды утром Финис поймал себя на том, что в раздел своих воспоминаний он больше ничего добавить не может. Он больше не понимал, чего не хватает, чтобы фиксировать надо было видеть хоть какую-то разницу. Он её больше не видел.

Финис написал в тетради ещё одну строчку, и закрыв её, пошёл в палату к Мире, учиться дальше самой сложной из известных ему дисциплин.

«Быть. Не вечно. Просто быть. Нет, не быть. Стать человеком».

— Финис, — повторила Мира, потому что он молчал слишком долго. — Что-то не так?

— Скажи его ещё раз, — тихо попросил он. — Пожалуйста.

— Финис.

— Я знаю, что это моё имя, — он закрыл глаза. — Я помню, что ты называла меня так. Но я больше не помню, как оно звучало. Я потянулся за этим воспоминанием и нашёл тишину. Нарушенное мной правило берёт плату, Мира. Сила уходит, но это я хотя бы предвидел. Но оно забирает и память. Нашу первую с тобой жизнь. Всё, что я носил тысячу лет, оно вынимает из меня по кусочку, каждый день. Я начал забывать тебя, точно так же, как ты начала вспоминать. И это не остановить.

Тысячу лет он помнил один. Теперь одна будет помнить она.

— Сколько останется? — спросила она.

— Не знаю. Может быть, ничего. — Он попытался улыбнуться, и улыбка вышла кривой. — Есть некоторая ирония в том, что Смерть узнаёт, каково это — терять. Мироздание любит симметрию.

— Тогда слушай меня. — Мира взяла его лицо в ладони. — тысячу лет назад та, другая, наверняка делала то же самое, и пусть он этого уже не помнил, но помнили её руки. — Я буду помнить за нас обоих. Всё, что уходит от тебя, теперь есть у меня. Я перескажу тебе нашу первую жизнь, как пересказывают книги. А то, что начнётся дальше, мы будем помнить вместе. Поровну на двоих.

Он молчал. Потом наклонился и прижался лбом к её лбу, и так они сидели, пока в коридоре не загремела каталка и не раздались шаги.

Финис, теперь Мира звала его только так, приходил в больницу каждый день, и с каждым днём Мира замечала перемены, о которых они не говорили вслух. Он стал есть, начал мёрзнуть и даже купил себе перчатки. Соня одолжила ему деньги. Однажды он уснул в кресле у её кровати, просто уснул, по-человечески, приоткрыв рот, и Мира полчаса смотрела на это невозможное зрелище, боясь пошевелиться и потревожить его. Быть может он и спал первый раз в своей жизни. Он терял бессмертие, чувствовал это, понимал не только разумом, но и телом. Но не жаловался ни разу.

В больницу приходил и капитан Рыбаков, и после череды опросов и взятия у них с Соней показаний, уже под выписку Миры, он пришёл ещё один раз, сел на стул для посетителей, покрутил в руках фуражку и сообщил, что «Дело приостановлено. Формулировку зачитывать не буду, она казённая и стыдная. Гражданин, известный как Шаховской, в розыске. По документам его не существует с прошлой недели. Все базы чистые».

— Камеры складского комплекса за ту ночь… — Рыбаков посмотрел на Миру и махнул рукой. — Ну, вы уже догадались. Пустые.

— Мне жаль, что мы доставили вам столько проблем, — искренне сказала Мира.

— Раньше я закрывал дела, где всё сходилось — Рыбаков хмыкнул. — А тут не сходится ничего, кроме одного, что два человека живы, хотя не должны были. Знаете, на пенсии я, пожалуй, буду вспоминать именно это дело. — Он поднялся, надел фуражку и у двери, не оборачиваясь, добавил: — Лейтенанта моего не обижайте там. В смысле, подругу вашу… Тьфу. В общем, вы поняли.

Соня дежурила у палаты Миры через день, если бы позволяла работа оставалась и чаще, но люди продолжали заключать союзы на века и давать друг другу клятвы в вечной любви. А для этого им всем был непременно нужен свадебный организатор, на которого, конечно, никто не мог напасть и держать связанным в холодном ангаре. Да и разве же это оправдание, когда на носу свадьба Юрьевых-Мироновых. Если Соня так не считала, то клиенты и подавно.

Но через день была на больничном посту как штык, а вместе с ней были мандарины, лоточки с бульоном и лейтенант Воробьёв, который формально приходил «дорабатывать протоколы со свидетельницей», а фактически сидел с этой свидетельницей в больничном буфете по два часа, начисто забыв про протоколы. После пережитого на складе Соня несколько недель вздрагивала от гулких звуков и спала со светом, и как-то само вышло, что о своих переживаниях Соня рассказывала не Мире, щадя состояние подруги, а этому молоденькому лейтенанту. Тот внимательно слушал, и в отличии от фильмов, не искал в её рассказе никаких несостыковок, что было для молодого человека явным признанием в своих серьёзных намерениях.

А потом Мира рассказала Соне всю правду, всю, что вспомнила, и подруга восприняла всё довольно спокойно.

— Знаешь, это многое объясняет, — ответила она с улыбкой— Твоя тяга к надгробиям, твоё философское отношение к смерти… Тысяча лет практики, оказывается. — И добавила, ткнув в сторону Финиса ложкой, — А вас, молодой человек неопределённого возраста, я предупреждаю, если вы обидите её… то будете иметь дело со мной.

— Не сомневаюсь, — серьёзно ответил Финис, и это было самое человеческое, что Мира от него слышала.

В конце февраля, когда Мира уже вышла из больницы и потихоньку возвращалась к работе, у них с Финисом появилась своя первая традиция в этой жизни. По вечерам, когда мастерская закрывалась, они садились за стол, с чаем и сладким, он доставал толстенькую тетрадь в клетку, уже на целых девяносто шесть листов, а не двенадцать. Он купил её себе сам, на первые заработанные деньги. И Мира разлив чай по чашкам пересказывала ему их первую жизнь.

— Я делаю слепок со своей памяти, — как-то объяснила Мира Соне, когда подруга застала их за этим занятием в мастерской и подняла бровь. — Это моя профессия, между прочим. Форма, отливка. Просто материал непривычный

Мира рассказывала так, как умела, деталями, как учила записывать её сны психолог. Запах мокрого известняка в мастерской у реки. Скрип третьей ступени. Как он стоял у стены, «у тебя очень громкая тишина», говорила я тебе, и ты потом полгода старался стоять потише, и получалось ещё громче. Как ты принёс мне зимой фрукты и не смог объяснить откуда, и весь город решил, что у меня жених помышляет разбоем в южных землях.