Мира придвинулась к экрану, вчитываясь в текст статьи сама.

— А подробности есть? Что с ним стало?

— Расположение примерное, но, на месте исторической части города, получается. Город, по легенде, был уничтожен полностью. То ли катаклизм, то ли… целенаправленное уничтожение. Настолько основательное, что ни царские, ни советские исследователи ничего убедительного не нашли. Пара спорных находок, из-за которых специалисты переругались в пух и прах. В общем сколько специалистов столько и версий. Вот здесь написано, что на территории, на котором сейчас расположен Санкт-Петербург такого города быть не могло. И это грубейшая ошибка и чья-то больная фантазия. А вот фольклорная экспедиция в Карелию, упоминает, что на месте Заячьего острова ранее стоял некий Чёрный храм.

— А если он и правда существовал? — прошептала Мира.

На следующий день Мира и Соня отправились в краеведческий музей, в старое отреставрированное здание купеческой усадьбы недалеко от центра города. Их встречала сама Аранэль, она же в музейном быту Наталья, которая оказалась женщиной очень худой, высокой и энергичной с копной вьющихся тёмных волос. Носила Наталья длинное платье в пол и очки с тонкой оправой с цветочным орнаментом. И к их приходу она уже подготовила необходимый доступ к закрытым фондам, как подруги выяснили ещё вчера вечером.

— Вот материалы, которые могут вас заинтересовать. — Наталья провела их в тихий прохладный зал хранилища. Здесь пахло старой бумагой и клеем, и неимоверно хотелось чихать, поэтому Мира потёрла себя по переносице, но не помогло.

— А-а-А. пчи.

— Будьте здоровы. Здесь пыльно, к сожалению, — улыбнулась Наталья, — Проходите вот сюда. Стужин действительно всерьёз занимался местными языческими культами. В Академическое сообщество его не приняли и фактически изгнали, считали бездельником и мистификатором. Все его экспедиции и книги за его частный счёт.

Она достала с полки толстый том в потемневшей коже, надела тонкие хлопковые перчатки и бережно раскрыла его на столе.

— Здесь его основные заметки, включая подробное описание культа. Его приверженцы верили в существо, олицетворяющее границу между жизнью и смертью. Оно было способно принимать человеческий облик. Считалось, что оно периодически избирает себе спутницу среди смертных женщин и заключает с ней священный союз. Эта связь могла простираться далеко за пределы одной человеческой жизни.

От сказанных Натальей слов спина Миры покрылась мурашками.

— А что случилось с культом? Почему всё исчезло без следа?

Наталья перелистнула несколько хрупких страниц, ведя пальцем по строчкам.

— По преданиям, был кто-то из ближнего круга божества и его смертной супруги. Жрец, советник, ещё одно божество, демон, некая сущность. Версии в этом вопросе сильно разнятся. Но все сходятся в одном, что он предал божество и женщину, разрушил священный союз и навлёк на город проклятие. После чего город и был уничтожен. Стужин пишет, что предатель сам стремился занять место мужа смертной женщины обманом. Силой хотел добиться её расположения, но потерпел неудачу. И уже это привело к разрушению.

— А что ещё есть о предателе? — Соня наклонилась к тексту с телефоном, чтобы сделать снимок страницы. — Имя, внешность, мотив?

— Только без вспышки, пожалуйста, — предупредила Наталья, и достала с соседнего стеллажа другой том, гораздо тоньше первого, в потрёпанном картонном переплёте.

— Это дополнение по культам. Автор — Ремизан Попов, работал уже в советское время. Он добрался до материалов, которых не было у Стужина. В книге собраны устные предания, собранные лично Поповым, по отдалённым деревням Ленинградской области.

Наталья медленно перелистывала страницы, показывая гравюры и реконструкции облика персонажей легенды по сохранившимся описаниям и фрагментам фресок. Площадь, вымощенная тёмным камнем. Черный дворец с острыми шпилями. Свадебная церемония у алтаря, свидетели в тёмных, богато украшенных одеждах, жених в белом.

Мира всё это уже видела. И на своих рисунках в альбоме и во сне. И этой ночью и прошлой, и другими ночами ранее.

— А вот изображение самого божества. — Наталья остановилась на одной из страниц и повернула книгу к Сони и Мире, и придвинула настольную лампу.

Обе подруги забыли, как дышать. Соня, которая уже хотела сделать снимок, опустила телефон, и взглянула на Миру, та сглотнула, не зная, что и сказать.

Высокая статная фигура в длинном чёрном одеянии, ещё не пальто, больше мантия. Прямые плечи, спокойное лицо, тёмные глаза. Шрам у брови и складочка у губ, всё было на месте. Перед ними было лицо Марка, работа руки художника первой половины двадцатого века. Портретная точность и живость исполнения безжалостно уничтожала все сомнения.

Соня ещё раз бросила на Миру быстрый встревоженный взгляд, затем глазами показала на Наталью, и вслух ничего говорить не стала.

— Есть подпись под изображением, — отметила работница музея, вглядываясь в мелкий шрифт рядом с гравюрой.

Мира наклонилась ближе. Буквы порядочно выцвели, но все ещё читались, для тех, кто хотел их разобрать.

«Изображение восстановлено по сохранившимся фрагментам фресок и устным преданиям жителей нескольких отдалённых деревень региона. Согласно единодушному свидетельству информантов, полученному автором в ходе полевых экспедиций 1929 и 1932 годов, точный облик существа, представленного здесь, не менялся на протяжении по меньшей мере тысячи лет. Сами информанты объясняли его особой, нечеловеческой природой, вне обычного течения времени, доступного смертным».

«Не менялся на протяжении по меньшей мере тысячи лет», — слова из старой книги ещё долго звучали в голове после того, как Мира и Соня покинули музей. И теперь, сидя в кафе, обе листали снимки на телефоне, пытаясь осмыслить важность, и что, самое главное, реальность такой ценной находки.

— Я больше не знаю, что тебе сказать, — Соня поводила ложкой в супе, и отодвинула тарелку от себя, так и не притронувшись, — Эта гравюра… Это слишком точно.

— Я знаю. Знаешь, что страшнее всего? Теперь я почти уверена, что всё, что он мне когда-либо говорил, правда. И человек, кого мне следует опасаться, тоже существует.

— Лев? — шёпотом уточнила Соня.

— В полицию с гравюрами идти бессмысленно, — вдохнула Мира, — Нас там засмеют. Для них видеокамеры и опросы свидетелей вернее старых книг. Если бы можно было проверить Шаховского. Но как это лучше сделать?

— Или найти Марка, кажется, это безопасней? Вот только где?

Вопросов за столиком в кафе становилось всё больше. Но ответов не было. Ни один путь не выглядел надёжным, и обе подруги прекрасно это понимали.

Вечером Мире позвонила Валентина Алексеевна, и по голосу женщины сразу стало понятно, что педагог старой закалки не спала из-за той надписи ни одну ночь.

— Мира, простите за поздний звонок, но я должна вам рассказать. Я подняла всё, что есть по жреческим культам, списалась с коллегой из Великого Новгорода… Вы слушаете?

— Слушаю. — Мира прижала телефон плечом, попутно доставая блокнот и ручку.

— В этих культах существовало понятие истинного имени. Тайное имя, которое сущность открывала только одному человеку. Считалось, что имя — это власть, такое есть во многих культурных традициях. Ведь тот, кто знает истинное имя, может позвать его носителя через любую преграду, через время и расстояние. Даже смерть не помеха тому, кто знает имя. — Валентина Алексеевна перевела дыхание. — А теперь главное. В одном из поздних списков клятвы, записанной у вас на рисунке, есть продолжение, которое в вашем варианте отсутствует.

— Какое продолжение?

— «И имя, произнесённое любящей, разомкнёт любую печать». — Валентина Алексеевна помолчала. — Я понимаю, для вас это, вероятно, просто красивая формула. Но в жреческой традиции это была не метафора, а инструкция. Имя как ключ, Мира. Им пользовались, когда всё остальное уже было потеряно. Из этой же традиции проистекает и страх перед именем, и наречение ребёнка разными именами, чтобы не позвал и не увёл, кто плохой. И даже понятие, дошедшее до наших дней, как невестка, значит «Невесть кто». Без имени, чтобы девушку не украли и не подменили.