— Водитель получил щедрую компенсацию за проезд в нужную секунду. — мел-кость плясал в руках Льва, — С лесами пришлось повозиться, там ведь есть прораб, крепления, расчёт маршрута. Но результат окупил старания, после пережитого страха вы стали куда восприимчивее к заботе.

— А кофе заказал «Марк». Вы дважды повторили имя, чтобы бариста запомнила.

— Особенно изящная деталь, согласитесь. — Лев на мгновение обернулся, и в его улыбке было чистое самодовольство мастера. — Умение носить чужие лица, одна из немногих привилегий моей природы. Яд, к слову, был рассчитан безупречно. Ослабить, привязать, направить подозрение на единственного, кто вас в самом деле защищал. Три задачи одним жестом.

Пока Шаховской любовался собственной формулой, рука Миры скользнула в сумку, висевшую на плече. Пальцы прошли мимо ключей, зеркальца, бумажных платков, и сомкнулись на холодной стали резца. Она бы не могла себе объяснить зачем утром в мастерской закинула инструмент к себе в сумку, но сейчас была благодарна тому бессознательному порыву.

Пальцы сжали рукоятку резца, будто ища защиты.

— Зачем? — Мира заставила голос дрогнуть чуть сильнее, чем он дрожал. Пусть слышит слабость. Пусть говорит дальше. — Если вы хотели убить, вы могли бы сто раз. Когда я была в вашей постели, это было бы так удобно.

Лев отложил мел и неспешно подошёл к Мире, остановился на расстояние вытянутой руки, и посмотрел на неё сверху вниз с приторно-сладкой нежностью, от которой по коже пошёл мороз.

— Убить? — Он покачал головой почти укоризненно. — Мира, если бы мне была нужна твоя смерть, ты не пережила бы декабрь. Мне была нужна ты. Сама. Добровольно. Марк слишком силён, чтобы отнять тебя у него силой, — ваша связь старше, чем языки, на которых люди умеют лгать. Но если ты сама, испуганная, загнанная, лишённая всякой другой опоры, вложишь руку в мою… — Лев поднял ладонь. — Узы свободной воли прочнее любых цепей. Их не разрубить даже ему.

— И ты вложила, Мира. Ты жила в моём доме. Ты носила бы моё кольцо. Оставался малюсенький последний шаг.

— Если Марк — Смерть, то кто вы?

— О, наконец правильный вопрос. — Лев отвернулся и пошёл вдоль нарисованного белым круга, зажигая свечи одну за другой, но не спичками. Он проводил над фитилём ладонью, и пламя на кончике фитиля вспыхивало ровным светом, не колеблясь. — Люди звали меня по-разному. Обманщик. Похититель. Лжец. Тот, Кто Ходит Между. Марк хранит черту между жизнью и смертью. Я живу там, где правда перетекает в ложь. Мы с ним ровесники, Мира.

— Соня? — вполголоса спросила Мира, воспользовавшись тем, что он стоял спиной.

— Держусь, — прошептала подруга, она морщилась от боли, но руки, связанные верёвкой, уже растягивали узел, в попытках освободить запястья.

— Я слышу вас обеих, — заметил Лев, не оборачиваясь и не прерывая работы. Третья свеча. Четвёртая. — Но продолжайте. Мне даже приятно, тысячу лет не с кем было поговорить откровенно.

— Тогда говорите. — Мира шагнула ближе к кругу, оттягивая его внимание от Сони. — Что должно было сломаться внутри, чтобы предать того, с кем вы прожили столетия?

Пламя пятой свечи дрогнуло. Впервые за вечер что-то в движениях этого существа сбилось с ритма.

— Изволь. — Лев произнёс это тихо, всё ещё стоя спиной к Мире. — Задолго до Марка, когда я ещё не знал, что я такое, я любил одну смертную женщину. Потом доверил ей своё истинное имя, а для таких, как мы, имя — это всё. — Шестая свеча в круге встала криво, и он сразу поправил. — Моя любовь продала меня. За что, спросишь ты? За страх, серебро, место при храме. Меня развоплотили на четыре века, Мира. Четыре века небытия. Как тебе? И когда я собрал себя заново, я понял простую вещь, что правда — это оружие, которое всегда оборачивается против тебя. С тех самых пор я — ложь. Не по природе, по жестокому уроку жизни. Я не виноват, что со мной так поступили.

— И Марк знал об этом?

— Он меня таким принял. — Лев обернулся, и в его глазах мелькнуло что-то живое и тёплое, возвращая этому холодному существу, всего на мгновение, облик того мужчины, которого Мира знала и даже успела полюбить. — Столетия мы шли с ним вдвоём. Смотрели, как рождаются и рассыпаются царства, как рождаются и умирают люди. Существу вроде меня не положено спутников, а у меня был. Ты не поймёшь, что это значит для таких как мы. А потом он увидел тебя.

— И всё кончилось.

— Всё. — Лев снова двинулся по кругу. — Он, не взглянувший за столетия ни на одну из вас, смертных, был очарован. Я стоял на вашей свадьбе среди свидетелей. Я, деливший с ним вечность. Ты получила за год то, чего я не заслужил за пять веков.

— И вы решили отнять.

— Я решил проверить. — Лев остановился напротив неё, через линию белых знаков. — Понимаешь разницу? Если супруга самой Смерти — женщина, выбранная из всех смертных, предпочтёт меня… значит, та, первая, ошиблась. Значит, меня можно выбрать и не предавать. Мне не нужна была твоя смерть, Мира. Никогда. Мне было нужно твоё «да».

— И вы добывали его ложью. — Мира не отвела взгляда. — Существо, которое предали, тысячу лет предаёт само. Блестящая работа над ошибками.

Лев криво усмехнулся и продолжил зажигать свечи.

— После свадьбы ты пришла ко мне сама. Ты была растеряна. Ты испугалась вечности, на которую подписалась. Искала того, кто объяснит, каково это, жить рядом с ним. И я объяснил. — Седьмая свеча. Восьмая. Лев продолжал их зажигать. — Я рассказывал тебе о жестокости древних сущностей. О том, как смертные жёны им надоедают. Как они избавляются от обузы, не связанные человеческими понятиями о верности. Я сеял, Мира, а почва была благодатная. Страх молодой женщины перед непостижимым мужем.

— И я поверила.

— Ты начала отдаляться от него. Смерть не понимал причины. Пропасть росла сама, а когда она стала непреодолимой, я пришёл к тебе с избавлением. Новая жизнь. Тепло и понимание, всё, чего ты, как ты уже верила, никогда не получишь от него.

— Тот сон, — прошептала Мира

— Тот сон — правда. — Лев зажёг последнюю свечу, и круг замкнулся. Восемь ровных огней, белые знаки между ними, и, казалось, что воздух внутри круга задрожал. — Ты стояла у алтаря со мной. Добровольно, насколько бывает добровольным выбор, сделанный внутри чужой лжи. Я почти получил всё, чего хотел.

— Но Марк узнал!

Лев выпрямился, и пламя всех восьми огней разом легло в его сторону, будто потянулось к нему огнём.

— Он пришёл требовать тебя назад.

— Вы не отдали.

— Я не хотел возвращаться в пустоту. Вновь стать жрецом при существе, забывшем меня ради смертной. У меня в руках было единственное доказательство, что меня можно любить. Пусть краденное и выращенное на лжи. Но ты хоть понимаешь, что значит держать тебя в руках и слышать от Смерти, которого ты боготворил, «отдай мне её»?

Он замолчал, и стало слышно, как трещат, будто разговаривают между собой, свечи. И Соня замерла, стараясь потише дышать, чтобы не выдать свои попытки освободиться из верёвок.

— Что вы сделали? — спросила Мира, уже вспоминая ответ своим телом. Под рёбрами заныло раньше, чем он открыл рот.

Лев поднял на неё глаза, и в их холоде сквозила жестокость существа, которое один раз уже сделало этот выбор и с тех пор ни разу не позволило себе о нём пожалеть, потому что пожалеть значило вернуться в пустоту. Он этого точно не хотел.

— Я убил тебя, Мира, — сказал Лев так тихо, и каждое слово падало в круг свечей, как капля воды в переполненный стакан. — В ту самую ночь в зале, где ты стояла со мной у алтаря. Ты уже видела это во сне. Я убил тебя собственными руками, чтобы не отдавать ему. Никому. Никогда.

Мира не думала, что умеет так ненавидеть. После слов этого существа, что она звала Львом, её накрыл не страх, её захлестнула злость. Злость за ту первую древнюю убитую женщину, закаждую следующую, которой не дали вспомнить. За испуганную Соню, связанную здесь в холодном ангаре. За Марка, который тысячу лет нёс невыносимый груз, который сломал бы любого, но не его. И за себя, за страх, за отравленный кофе, за ложь, за признания в любви, за его поцелуи. За то, что она им поверила.