— Попробуйте, — сказал Попов. — Рука мастера порой знает больше.

Вера села за работу в обед, а очнулась за полночь с готовым портретом перед собой. Попов оказался прав, рука вела её сама.

Прямой нос, скулы, спокойный отстранённый взгляд, крохотный шрам и складочка у губ. Вера смотрела на получившееся лицо с колотящимся сердцем, потому что знала этого человека. Не по фрагментам из экспедиции, а по своим снам.

— Поразительно, — сказал наутро Попов, сличая рисунок с полевыми зарисовками. — Совпадает всё. Даже то, чего вы видеть никак не могли. Я не давал вам эти записи. Вера Николаевна, голубушка… откуда?

— Приснилось, — сказала Вера, и оба сделали вид, что это шутка.

Гравюру с её рисунка Ремизан Попов успел вставить в дополнение к своему труду, тонкую книжку в картонном переплёте, изданную крохотным тиражом в триста экземпляров.

Весной в фонды прислали Петра Морозова, нового куратора. Он носил хорошее добротное пальто, обладал редким умением слушать и удивительную для куратора эрудицию.

Морозов единственный из начальства не требовал «ускорить утилизацию», а подолгу стоял за спиной у Веры, глядя, как она возвращает лица, и говорил негромко правильные вещи о том, что память нельзя расстрелять.

Все в мастерских его боялись, время было такое, боялись бы любого нового человека. Но Вера Яковлева не боялась. Пётр доставал для её работы дефицитный спирт и кисти, дважды отвёл беду, когда её вызывали «для беседы» после доноса завхоза, провожал тёмными вечерами до дома, рассказывая о старых мастерах так, что она забывала про голод и страх.

— Вы единственный человек в этом городе, рядом с которым спокойно, — сказала она ему однажды.

— Это лучшее, что мне говорили за очень долгую жизнь, — ответил Морозов, и странная тень усмешки скользнула по его губам.

Однажды, в благодарность за спасение от «беседы», Вера предложила нарисовать его портрет, она делала это для всех, кого любила, а куратора к тому времени по-своему любила вся мастерская.

Пётр согласился с улыбкой и просидел смирно целых два часа. Но рисунок не вышел. Такого с Верой не случалось никогда. Рука, что возвращала лица осыпавшимся фрескам, на живом, здоровом, прекрасно освещённом лице спотыкалась, как на льду. Линии ложились правильно, но они никак не складывались. Сходство было и не было. К концу второго часа на листе сидел безупречно точный незнакомец.

— Не выходит, — сердито призналась Вера, разглядывая лист. — Простите. Вы какой-то… Вас как будто много, и все позируют мне по очереди.

— Мне это уже говорили, — легко рассмеялся Морозов и попросил рисунок себе на память о прекрасных двух часах с чудесной художницей.

Лист он сжёг тем же вечером, дома, в печке, внимательно, до пепла, как сжигают улику. Рука реставратора Верочки Яковлевой не спотыкалась. Рука реставратора нащупала под маской шов, и начала, сама того не зная, его распускать. Времени оставалось меньше, чем он рассчитывал.

Сны Веры тем временем становились настойчивее. Чёрная площадь. Коридор с фресками. Высокий силуэт, от которого не страшно. И имя, которое она помнила, но забыла, ближе с каждой ночью.

Как-то стоя в очереди за керосином, Вера увидела человека в длинном чёрном пальто. Мужчина стоял через дорогу, абсолютно неподвижный, и смотрел на Веру так, что очередь, керосин и весь тридцать седьмой год на мгновение исчезли. К ней рвануло огромное, тёплое узнавание, и она не понимала, что ей с ним делать.

Грохот полуторки, вылетевшей из-за угла, заставил её встрепенуться, но отскочить Вера уже не успевала. И тогда чья-то рука сдёрнула Веру с мостовой за секунду до колёс, а когда она обернулась, через дорогу уже никого не было.

Вечером она рассказала об этом происшествии Петру, сама не зная зачем, просто он был единственным, кому рассказывали такое.

Куратор выслушал её очень внимательно.

— Вам нужно отдохнуть, Вера Николаевна, — сказал он мягко. — Вы переутомлены. Эти необычные сны… Я обязательно выхлопочу вам путёвку. Обещаю.

А через три дня, аккурат перед её отпуском, фрагменты «культового комплекса» затребовали к немедленной утилизации, и Вере разрешили, в порядке исключения, по личному ходатайству куратора, выделить сутки на финальную фиксацию. Работать пришлось в высоком зале хранилища, на дощатых лесах под потолком, где были развешены для просушки самые крупные куски.

Она поднялась наверх. Внизу, у рубильника, остался только Морозов, он сам вызвался посветить и подстраховать Веру.

— Пётр Иванович, — окликнула Веру сверху, — а ведь я почти вспомнила. Имя. Из снов. Смешно сказать, кажется, если произнесу его вслух, что-то…

Реставратор Верочка Яковлева не договорила.

Внизу сухо щёлкнуло, так, как не щёлкают рубильники. Крепления лесов, проверенные утром ею самой, подались все разом, беззвучно и согласованно, словно кто-то развязал единственный узел, на котором всё и держалось.

Падая, Вера успела увидеть внизу запрокинутое лицо куратора. На нём не было ни ужаса, ни растерянности. Только терпение. И Вера узнала его слишком поздно, как узнавала всегда.

Человек в чёрном пальто вошёл в хранилище через четверть часа, сквозь запертые двери, не потревожив ни одной пылинки. Он опустился на колени среди обломков лесов и обломков фресок, у которых больше некому было возвращать лица, и долго не двигался.

Куратор Пётр Морозов исчез из города той же ночью. В учётных советских документах, выправленных на это имя в тридцать седьмом году, осталась его фотография. Она будет всплывать потом ещё не раз, десятилетие за десятилетием, под разными фамилиями, с лицом, стареющим ровно настолько, чтобы не вызывать вопросов.

А тонкая книжка Попова с гравюрой уцелела. Триста экземпляров разлетелись по библиотекам и частным собраниям, но почти все сгинули в войну и в макулатуре. Но одна книжка в потрёпанном картонном переплёте, десятилетия спустя ляжет на стол в краеведческом музеи перед женщиной по имени Мира.

И рука, нарисовавшая то лицо, узнает свою работу.

Мира лежала в кровати неподвижно, боясь шевельнуться и разбудить Льва, который спал рядом с ней. А перед глазами Миры всё ещё стояло лицо из её жуткого сна. Тёплые карие глаза, мужчина, склонившейся над мёртвым телом женщины.

Лицо спящего Шаховского обычно тёплое и располагающее к себе, сейчас выглядело для Миры абсолютно чужим, словно она видела этого человека первый раз. Будто сейчас оно не было прикрыто привычной дневной маской. Сколько же у него лиц, сколько масок?

Мира осторожно выскользнула из постели, на цыпочках добралась до кухни, плотно прикрыла дверь, выждала немного, прислушиваясь к звукам в квартире, и убедившись, что Лев ещё спит, набрала Соню, наплевав на столь ранний час, она знала, что подруга обязательно ответит.

— Мира? — не сразу, но спустя минуту в трубке раздался сонный голос. — Который час? Что случилось?

— Прости, что разбудила. — Мира понизила голос и прикрыла трубку ладонью. — Мне приснился ужасный сон. Лев… я видела, как он склонился над моим мёртвым телом, той древней женщины, и он этому был необычайно рад. А ещё его лицо менялось, и он — это тот самый жених-предатель, о котором меня предупреждал Марк.

— Тогда слушай меня внимательно, Мира. Я сама собиралась звонить тебе сегодня. Я кое-что нашла. И мне это очень не нравится.

— Что именно?

— Я решила проверить биографию Шаховского. Всё, что есть в открытых источниках. Так вот, в списке преподавателей исторического факультета он значится только последние полтора года. До этого нет ничего. Ни одной публикации, ни диссертации, ни упоминания на студенческих форумах. Мира, даже самый незаметный преподаватель оставляет цифровой след. Тут будто он ни где не учился и не работал.

— Может, он жил в другом городе? Или за границей?

— Я тоже так подумала. Но потом… Помнишь книгу, которую он подарил тебе на презентации?

— Помню. — Мира вспомнила имя «Мирей» на форзаце, которое она ему не называла, и невольно поёжилась.