— Ты понимаешь, что делаешь?! — Лев пятился к дальнему выходу, и его голос срывался на крик. — Есть пределы даже для нас! Ты потеряешь себя! Ты всё уничтожишь!

— Тогда я готов потерять себя, — не отрывая взгляда от Миры, ответил Марк.

Лев не дождался полуночи. Прижимая ладонь к светящейся ране на щеке, он растворился в темноте. Изгнанный из этой зимней ночи, из этого замысла, из жизни, которую считал почти своей.

Кровь под ладонями Марка замедлялась. Дыхание Миры, ещё минуту назад почти неразличимое, выравнивалось. Всё ещё слабое и неровное, но он было. Он делился с ней своей кровью до тех пор, пока не почувствовал, что она справится до прихода смертных врачей, она дождётся. Марк взял её телефон, и вызвал скорую, затем перенёс Миру ближе ко входу, чтобы её сразу нашли и вернулся в ангар за Соней. Подруга Миры была в глубоком обмороке, но дышала ровно и спокойно. Тёплая зимняя одежа защитила от порезов и серьёзных травм, осколки порезали только руки. Марк отнёс ко входу и её, положил рядом с Мирой, и успел отойти в тень ангара до того, как взвыли сирены.

Марк неподвижно стоял и смотрел, как девушек грузят в машину скорой. Как полицейские оцепляют ангар. И чувствовал то, чего не чувствовал никогда за тысячу лет. Если бы он знал, как это называется, но он пока не знал. Это была человеческая усталость в ногах и плечах, такая какой не бывает у Смерти.

Марк шёл за скорой до больницы, невидимый для людей, и ему казалось, что он поднимается в гору, он никогда не задыхался, когда хотел скрыть себя от смертных, но сейчас весь его лоб покрывала испарина.

Он простоял у операционной все критические часы. К утру, когда стало ясно, что Мира будет жить, он попытался привычно раствориться в тени переулка и не смог с первого раза.

«Цена выше, чем я думал», — понял он, прислонившись к холодной стене, как обычный смертельно уставший человек.

Но настоящий счёт ему предъявили позже.

На третий день, сидя у её постели в часы, когда палата пустела, он смотрел на спящую Миру и по старой привычке потянулся памятью туда, куда возвращался тысячу лет каждый день, туда где она смеялась, и им было хорошо вдвоём, и она впервые произнесла его имя.

И ничего не нашёл в своей памяти. Там, где тысячу лет звучал её голос, где на него с любовью смотрели её глаза, и её шепот, на месте всех важных слов, что они сказали друг другу была гнетущая тишина.

Марк сидел неподвижно очень долго. Потом осторожно будто касаясь растянутой связки на лодыжки потянулся к другому воспоминанию к цвету её глаз в той первой жизни. Он помнил, что любил этот цвет. Помнил, что сравнивал его с чем-то. Но с чем он и не вспомнил.

И тогда Смерть понял, какой монетой берёт плату нарушенное правило. Не только силой и бессмертием, которым он поделился с Мирой по доброй воле. К такой расплате Марк был готов. Но с него стребовали цену памяти, и не стали ждать его согласия. Их первая жизнь, и все другие воплощения стирались из его сознания, будто кто-то провёл ластиком по карандашному наброску. Какая ирония, кажется его жрец приплатил самой судьбе.

Мироздание забирало у Марка ровно то, что он раз за разом пытался спасти.

Мирамедленно приходила в себя, и вместо холодного пола мрачного ангара ощутила под собой больничную кровать. Нос раздражал въедливый больничный запах лекарств, антисептиков, чего-то кислого и сладкого одновременно. Рядом ровно попискивал монитор. Ноющая боль под рёбрами напоминала о себе при каждом вдохе.

— Мирочка, — Соня сидела у постели с покрасневшими глазами и сжимала руку подруги обеими ладонями. — Слава богу.

— Что произошло? — губы и язык не слушались, и Мира с трудом узнавала свой голос, хриплый, болезненный.

— Нас нашли у склада, я помню только, что упала и отключилась. Но видимо потом кто-то вмешался, а затем и вызвал скорую. Я калач тёртый, легко отделалась, больше испугалась, а ты неделю провела в реанимации, он… он… он успел тебя сильно ранить… — Соня всхлипнула и тут же сердито вытерла глаза. — Неделю, Мира.

— А Лев, его поймали?

Соня переглянулась с кем-то, стоявшим у окна, и только теперь Мира заметила, что они не одни. Там, куда смотрела подруга стоял Марк, живой, настоящий. Соня его тоже видела. Но мужчина изменился, он стал легче, не такой прямой, как раньше, что-то изменилось в его осанке. Он оттолкнулся руками от подоконника и подошёл к кровати.

— Лев исчез, — тихо сказал он. — Но надолго ли, не знаю. Моё вмешательство ослабило его сильнее, чем он рассчитывал. Но такие, как он, не исчезают навсегда. Жаль полиция смертных бессильна в этом вопросе.

— Пойду скажу врачам, что ты очнулась. — Соня осторожно погладила руку Миры и добавила, кивнув на Марка: — Этот, между прочим, неделю отсюда не выходил. Не выгнать было.

Соня вышла, за окном всё ещё была зима и сумерки. А на подоконнике Мира заметила небольшой букет роз.

— Ты спас Соню, — прошептала Мира. — Спасибо. И меня опять спас. Я не знаю, как тебя благодарить.

— В последний раз это сделала ты сама. — Марк сел на стул у постели, где до этого сидела Соня. — Ты ранила его, Мира. За тысячу лет никто не оставлял на нём следа, и мой жрец этого не забудет.

Память пришла к ней без предупреждения, ни воздушной дымкой сладких моментов, ни размытыми сценами были и не были, ни сном, которому всё равно до конца не веришь. Она обрушилась разом, всей глыбой, тысяча лет в одном мгновении, в одном ударе сердца.

Чёрный Град, зеркальный камень-алтарь и свадебное платье. Нож, сотканный из боли и теней. Она умирала, глядя в лицо тому, кому верила.

Следующая жизнь. Другой век, другое имя, тёмная вода, смыкающаяся над головой, и на берегу человек, который «пытался спасти». Она узнала это участливое лицо.

Ещё жизнь, лихорадка, душная комната, лекарь с мягким голосом, поивший её «целебным» отваром. Сразу без остановки горный обвал, и попутчик, отступивший на шаг за секунду до…. Ещё. Ещё. Ещё.

Смерть за смертью, век за веком, и в каждой она доверялась, и в каждой не успевала понять, и в каждой где-то рядом, всегда чуть-чуть не успев, был Марк, приходивший на пепелище её очередной жизни, чтобы отвести к новому воплощению. За всю тысячу лет, у них на двоих был только краткий миг перехода. Чтобы проститься, чтобы вспомнить клятвы.

— Мира! Мира, дыши. Смотри на меня. Дыши.

Она поняла, что задыхается. Монитор рядом зашёлся частым писком. Марк держал её ладонь, и она вцепилась в его запястье другой рукой, чтобы удержаться, ни сорваться в лавину нахлынувших воспоминаний и не погибнуть в ней.

— Я думала, — с трудом выговорила она, по её щекам текли слёзы. — Что я вспомню дворец, огни и нас. А я вспомнила, как умирала. Каждый раз, Марк. Я помню каждую. Женщину, которая утонула. Девочку с лихорадкой. И ту женщину, что сорвалась в ущелье. Художницу, под которой разом подались леса. Слишком поздно. Они все — я, и я ни одну из них не уберегла. Я приводила его к себе сама. Каждый раз сама открывала перед ним дверь нараспашку. Прости меня.

— Нет. — Марк наклонился к ней низко-низко. — Вина лежит на том, кто лгал. И на том, кто проглядел лжеца. А это я. Но не на тех, кто верил. Доверие — не преступление, Мира. Оно единственное, что он так и не смог у тебя отнять, сколько ни убивал. Ты понимаешь? Тысячу лет он стирал тебя, а ты каждый раз рождалась способной верить. Это не слабость, которую ты не уберегла. Это ты настоящая.

Боль не куда не уходила, лишь укладывалась в сознании год за годом, жизнь за жизнью. Тяжело и ненадёжно, но Мира уже могла по ним ступать, не боясь провалиться. И под всеми смертями, на самом дне памяти, обнаружилось то, ради чего стоило перекопать этот тысячелетний могильник.

Вечерний Черный град. Огни, загорающиеся вдоль набережной, снизу вверх, как просыпающиеся наоборот звёзды. Тёплая рука на её плече. Нелепая, чудовищно несмешная шутка, и собственный смех, звонкий, до слёз. Разговоры у окна про вечность, которая пугала её тогда куда меньше, чем следовало.