Но Марк неожиданно появился сам, вечером, когда она уже запирала мастерскую.

Он стоял у фонаря, там же, где в самый первый вечер, и Мира поняла, что что-то не так, раньше, чем увидела. Марк держался рукой за фонарный столб, как держатся за опору на скользком льду.

— Марк? — Она подошла, разом забыв обо всех решениях к нему не подходить. Вблизи мужчина выглядел ужасно, смертельно больным. Серая кожа обтянула острые скулы, под глазами лежали чёрные тени, и казалось, что на месте глаз, у него две огромных чёрных дыры. Черты его лица словно утратили былую резкость, и стали походить на карандашный набросок, по которому провели ладонью. — Господи. Что с вами?

— Ничего непоправимого. — даже голос охрип и звучал так, как будто на грудь мужчины поставили что-то тяжёлое. — Мира. Я пришёл просить всего одну ночь. Сегодня тебе нельзя оставаться одной. Ни дома, ни у… — Марк не договорил. — Ни у кого. Одна ночь. Потом я исчезну из твоей жизни, обещаю.

— Что значит — исчезнете?

— Пожалуйста.

Мира так и не смогла объяснить почему она согласилась. Не Соне, подруге она предпочла об этой ночи не рассказывать вовсе. Себе же она соврала, что пошла из жалости к этому больному и несчастному человеку. Илинечеловеку?

Правда же была проще и страшнее, когда Марк произнёс «исчезну», в груди Миры сердце оборвалось с такой силой, что все спокойные недели жизни и прогулки со Львом, и его предложение показались нелепой декорацией для рождественского спектакля.

Убежище Марка оказалось мансардой над закрытой часовой мастерской в историческом квартале города. Мира сто раз проходила здесь мимо вывески и ни разу не поднимала глаз выше первого этажа. Комната была почти пуста, лишь кровать у стены, стол, один стул, окна на обе стороны. На улицу и во двор. Ни книг, ни фотографий, ни вещей. Не тикали часы, их тут и не было. И даже пыль, словно и не могла, здесь появиться. В комнате было кристально чисто.

— Здесь тихо, — сказал Марк, будто извиняясь за эту первозданную пустоту. — Ложись. Тебе нужно спать, а я буду стоять у окна. Всё просто.

Мира легла, не раздеваясь, поверх одеяла. Он выключил свет и встал у окна, как и сказал. Неподвижный, привычно прямой силуэт.

Сон не шёл.

— Марк.

— Да.

— Лягте рядом со мной. — она произнесла эти слова раньше, чем успела их испугаться. — Вы не спали, я не знаю сколько, но, вероятно, давно. Вы меня не защитите, если сами упадёте без чувств.

Марк медленно, держась за стены, отошёл от окна и добравшись до кровати, лёг поверх одеяла, на самый край, на спину, так, что между ними осталась целая пустыня. Руки вдоль тела. Взгляд в потолок. Он не коснулся её даже рукавом.

— Спи. Я здесь.

— Расскажите мне что-нибудь, — попросила она в темноту. — Не про предателей. Не про опасность. Что-нибудь… просто.

Он молчал так долго, что она решила, что уж точно ничего не расскажет.

— В том городе по вечерам зажигали огни вдоль набережной, — произнёс он наконец. — И ты выходила на балкон смотреть. Каждый вечер. Тысячи вечеров. Ты говорила, что это похоже на то, как просыпаются звёзды, только наоборот, снизу вверх. Я не понимал, что тут красивого. Огни как огни. — Марк выдохнул. — А потом тебя не стало. И я тысячу лет не могу смотреть на вечерние огни. Ни в одном городе. Ни в одном веке. Они пугают меня.

Мира заворожённая эти откровением, этой чудесной, но сложной и страшной сказкой, уснула глубоко и тепло, и абсолютно незаметно для себя. И в её снах не было чёрных дворцов и чужих лиц. И она, всё ещё крепко спав, повернулась и прижалась к Марку, уткнувшись лбом в его плечо, как в самую надёжную стену на свете.

Марк не шевелился. Потом медленно, как совершают непоправимое, положил руку ей на талию. Не обнял и не притянул. Просто накрыл ладонью, как накрывают огонёк от ветра.

И так лежал до самого рассвета, глядя в потолок, охраняя её сон в последний раз.

Утром его не стало.

Ни одного звука, ни шагов, ни скрипа двери, не было и записки на столе. Будто вся ночь Мире приснилась. И только мансарда над часовой мастерской возвращала её к реальности. Окно во двор было приоткрыто, и на подоконнике таял снежный след от мужской ладони.

Мира вернулась к себе домой, никому ничего не сказав. И Льву, и Соне по телефону она соврала, что отсыпалась дома с выключенным телефоном, и сама удивилась, как легко ей далась эта ложь.

Через пару дней Мира работала в мастерской над барельефом из нового заказа, и почувствовала, что в помещении стало резко холодно. Как будто потянуло сквозняком при закрытых окнах и двери.

Она отложила инструменты и увидела, что дверь подсобки приоткрыта. Мира медленно подошла, толкнула, чтобы проход стал пошире. В подсобке всё было на месте. Полки с инструментами, банки с растворителями. Холодильник по-прежнему ворчал. Всё было, как и раньше, кроме одного. На старой деревянной табуретке лежало чёрное пальто. Неизменное, старомодное. Его сложили с бережной, почти церемониальной тщательностью, каждая складка расправлена, так укладывают вещи, которые больше не понадобятся.

Мира коснулась ткани рукой. Пальцы узнали плотную, тяжёлую фактуру раньше, чем разум успел что-то решить. От пальто шёл слабый запах потушенной свечи и ладана из её снов о Чёрном дворце.

— Марк? — прошептала она, оборачиваясь к пустой мастерской. Гипсовые слепки отбрасывали в вечернем свете длинные тени, как в тот первый вечер, с которого всё и началось.

Тишина была ей ответом.

Мира взяла пальто в руки, осмотрела и во внутреннем кармане нашла одну единственную записку.

«Прости меня, Мира. Я не смог остатьсяс тобой. Моёприсутствие теперь опаснее, чем моё отсутствие. Он сильнее, чем я думал. Помни, что я говорил о предателе. Не доверяй безоговорочно никому. Я буду рядом, насколько хватит меня, но защита твоей жизни теперь на твоих плечах. Прости за всё недосказанное. И знай, чтоза тысячу лет моя любовь к тебе не гасла ни на секунду. Не погаснет ивпредь».

Мира перечитала записку дважды, пытаясь разгадать тайный шифр, выловить подсказку, зацепку, разгадать новый адрес или способ связи с Марком. Но текст оставался, как и прежде лаконичным и полным невыразимой печали, и никакого тайного смысла не скрывал.

Мира стояла посреди подсобки, прижимая к груди его пальто, и всё выстроенное спокойствие последних недель осыпалось с неё, как старая штукатурка.

Если Марк ушёл, если существо, тысячу лет не отступавшее ни перед чем, посчитало своё присутствие опасным для неё. Значит, тот, о ком он предупреждал, набрал силу. И сила была такой мощи, что хватило выдавить из жизни Миры единственного защитника.

И значит, тот другой за ней придёт, он уже не перед чем не остановится.

Двадцать девятого декабря Мира и Соня наряжали маленькую живую ёлочку, и по всей квартире стоял свежий морозный аромат хвои. И пушистые зелёные лапы, и крохотные иголочки на ветвях, напоминали об орнаменте на кольце. И Мира решила рассказать всё Соне, потому что только единственной подруге она и доверяла, а молчать больше не смогла.

И под пристальным взглядом Сони, отложив в сторону соломенного ангела, новогодняя игрушка, подаренная ещё прабабушкой, Мира решительно подвинула стул к бельёвому шкафу и достала с верхней полки завёрнутое в старую застиранную простыню чёрное пальто и записку.

— Мира, это очень серьёзно. — Соня бережно взяла в руки свёрток.

— Я знаю. Но что мне делать? Марк исчез. Для полиции его никогда и не существовало. Тебе больше никто не угрожал?

— Нет. Тишина, — покачала головой подруга. — А Лев, что говорит?

— Я ему не сказала. Он, как это не смешно, вызывает кучу опасений и при этом всё это время меня поддерживал.

— Это меня тоже пугает. — Соня смотрела на подругу в упор. — Ты целиком опираешься на человека, о котором Марк прямо предупреждал. Тебе не кажется это рискованным?