— Марк и о тебе предупреждал. А я не могу вечно жить в страхе перед собственной тенью. Мне нужна хоть какая-то стабильность. Лев её мне даёт.

Неумолимо приближался Новый год, и уже на следующий день, когда Мира встретилась со Львом, он предложил ей встретить его вместе.

— Знаешь, — Шаховской взял Миру за руку, — нам обоим нужно уехать и отдохнуть. У меня есть домик за городом, наследство той же бабушки, что и фамильное кольцо. Тихое место в лесу, вдали от всех волнений. Проведём там праздники вдвоём?

Осторожная часть сознания Миры сопротивлялась предложению. Какой-то глухой лес? Вдали от города и какой-либо помощи. И Соню бросать на праздники совершенно не хотелось, подруга бы Миру не бросила.

Но желание убежать подальше от собственной спальни, от воспоминаний о тёплой ладони Марка на её талии, от необъяснимой вины, которая вцепилась в неё так крепко и не хотела отпускать, это её простое желание пересилило все опасения.

— Я согласна, нам не помешает хороший отдых.

Они выехали утром тридцать первого декабря, когда Петербург утонул в предновогодней суете. До домика, укрытого в заснеженном сосняке, добрались за три часа, и только два часа из них они провели в тёплой машине.

Весело трещали между собой дрова, и у камина было невероятно жарко, особенно после мороза, в котором Мира и Лев добирались до домика, после скрипучей тропинки через сугробы, после того как Лев два раза чертыхнулся, отгребая снег от двери голыми руками, потому что лопата, естественно, обнаружилась только внутри в доме.

Огонь отбрасывал на бревенчатые стены тёплые дрожащие пятна, а за окном с видом на замёрзшее лесное озеро, там, где кончался свет от окон, начиналась настоящая тьма, какая бывает только за городом.

Мира сидела на полу, поджав ноги, завёрнутая в плед, который пах чужим домом и сухими травами, и смотрела, как Лев подбрасывает полено, и как отблески огня ложатся на его лицо. Без пяти двенадцать он так и не включил телевизор, а сел с ней рядом у камина прямо на пол, с одной бутылкой шампанского и двумя мандаринами. И Мира уткнулась носом в его свитер.

Где-то очень далеко, в занесённом снегом городе гремели фейерверки, и шумно с танцами и смехом гуляли люди. Соня, наверняка, потащила своего лейтенанта на Дворцовую или в Голландию. Надо было позвонить подруге после курантов, поздравить, если удастся словить здесь связь. Но связи не было.

Мира не загадала желание, когда на её телефоне бесшумной вспышкой мигнула полночь, в этот момент ей нечего было загадывать. Всё, что она хотела бы попросить у наступающего года, уже сидело рядом и чистило ей мандарин.

Первые дни нового года состояли из прогулок по лесу, совместной готовке на маленькой кухне, перезвоне старой гитары, найденной на чердаке и тёплым светом камина, отражающимся в бокалах шампанского. Мира каждое мгновение ловила себя на ощущении настоящего, ничем не омрачённого счастья.

— Знаешь, — сказал Лев на второй день нового года, когда они сидели у камина под одним пледом, — я никогда ни с кем не чувствовал такого покоя. Будто вся моя предыдущая жизнь была долгим ожиданием момента, когда я наконец встречу тебя.

Тепло его слов согревало. Но вот формулировка «долгим ожиданием момента, когда я наконец встречу тебя» вновь царапнула острой занозиной по сердцу.

— Что ты имеешь в виду под «долгим ожиданием»? — Мира постаралась спросить как можно более непринуждённо.

— Метафорически, разумеется. — Шаховской обворожительно улыбнулся. — Просто наша встреча значит для меня очень много. И ты это знаешь.

Мира кивнула и ничего не ответила.

На следующее утро она встала первая и готовила на кухне завтрак, как вдруг отчётливо почувствовала запах ладана. Тяжёлый аромат из её снов о Чёрном дворце. На обычной кухне, где не было никаких благовоний.

Мира замерла с ложкой в руке и оглянулась. Ничего. Кухонная утварь, продукты, электрическая плитка, окно на лес.

— Всё в порядке? — Лев вошёл и поцеловал её в щёку. — Доброе утро!

— Тебе не кажется, что пахнет ладаном?

Он принюхался и покачал головой.

— Не чувствую. Может, от камина пахнет?

Камин не пах ладаном, Мира знала точно, но настаивать не стала. Списала на себя. Опять на себя.

Вечером пятого января уже в городе после театра, когда они готовились ко сну и Лев помогал ей с застёжкой платья, он наклонился к её уху и ласково прошептал:

— Моя вечная любовь.

Мира оцепенела, в его голосе прозвучали отголоски тех клятв, что произносил жених в Чёрном дворце. Слово в слово из её сна, только наяву, тёплым дыханием в самое ухо.

— Что ты сказал? — она обернулась, чтобы видеть его глаза.

— Милая нежность. — Лев смотрел с лёгким недоумением. — Разве плохо, что я называю тебя своей вечной любовью?

— Нет, — прошептала Мира.

Всего лишь романтическое клише, то же самое, что миллионы людей говорят друг другу «я тебя люблю» на разных языках и в разных странах. Так говорят. Так говорят. Так говорят.

Мира повторяла это себе, пока чистила зубы, пока гасила свет, пока лежала в темноте рядом с его ровным дыханием.

Ночь выдалась беспокойной. А под утро пришёл сон.

Так хорошо знакомый ей Чёрный дворец, но в этот раз не было никакой церемонии.

Та, другая Мира, лежала на каменном полу зала с алтарём, там же, где стояла невестой. Тело её было неподвижным и бездыханным. И по холодным каменным плитам от него медленно расползалась тёмная, блестящая в свете свечей лужа.

Мира смотрела на собственную смерть сразу отовсюду, и из мёртвого тела, и со стороны, невидимым свидетелем, и не могла ни крикнуть, ни отвернуться от этого зрелища.

Над телом склонился мужчина. Жених со светлыми волосами.

Он поднял голову и лицо его стало меняться. Черты сдвигались, перестраивались, как воск над огнём, обретая новую форму, будто под одной маской всегда жила другая, а под другой — третья.

Над мёртвой той первой Мирой, в луже её крови, склонялось лицо с тёплыми карими глазами и аккуратной проседью на висках в светлых волосах. Знакомая, обаятельная, располагающая улыбка, которую она видела сегодня за ужином. И в Новый год у камина. Видела каждый день последних недель.

Шаховской улыбался над её мёртвым телом безмятежно и удовлетворённо, как улыбается тот, кто наконец достиг цели, к которой шёл бесчисленные века.

А потом он наклонился ещё ниже, к самому уху бездыханной женщины, и прошептал что-то, но слова, которые Мира отчаянно пыталась разобрать, она так не и не смогла услышать. Вероятно, кто-то этого не хотел. И её берегли от этого знания. Вот только её ли?

Ленинград, 1937

Запятьдесятс лишним лет до рождения Миры

Вера Яковлева, двадцати шести лет, реставратор живописи, руки в несмываемой краске, характер, по выражению завфондами, «не по штатному расписанию», умела одно, зато лучше всех в мастерских — возвращать лица.

Реставратору Верочке Яковлевой несли самое безнадёжное: холсты в плесени, фрески, снятые со стен церквей, которые уже разобрали на кирпич. Официально это называли — «фиксация памятников культового искусства перед утилизацией».

В марте ей привезли из экспедиции фрагменты росписей, где, по описи, «до XII века предположительно располагался неустановленный культовый комплекс». Штукатурка крошилась в руках, краска держалась чудом. Но на третьем фрагменте Вере удалось расчистить мужские тёмные глаза.

В ту ночь Вера впервые увидела сон про Чёрный город и Чёрный дворец.

Руководил описью материалов приезжий исследователь по имени Ремизан Попов, сутулый, полуопальный товарищ, с раскулаченной по материнской, и с расстрелянной по отцовской линии, роднёй. Говорил Ремизан о языческих культах шёпотом и с оглядкой на дверь. Он же и попросил Веру сделать реконструкцию, чтобы восстановить лик целиком по фрагментам и полевым записям.

— Не восстановишь тут никак, — честно сказала Вера, разложив перед собой куски. — Сохранилось процентов десять. Остальное только сочинять.