Мира попыталась восстановить детали в памяти.

— Немного. Прабабушка была человеком закрытым. Почти не рассказывала о прошлом, ни откуда родом, ни кем были её родители. Помню только, что звала меня странным прозвищем, которое я сама почти забыла, пока… — Мира резко замолчала, сообразив, что едва не сболтнула про надпись в его же книге и про Марка, который так называл её вслух.

— Пока что? — мягко переспросил Лев, на секунду оторвав взгляд от дороги.

— Ничего, — она отвернулась к окну, чувствуя, как теплеют щёки. — Просто недавно вспомнила, вот и всё. Не стоит внимания.

К её облегчению он не стал настаивать. Тут же легко и непринуждённо переключился на рассказ о кладбище. Многовековая история, захоронения знатных семей, когда-то владевших окрестными землями, особенности местной мемориальной скульптуры.

Дорога сузилась, сначала под снегом скрылся асфальт и только две мокрых колеи указывали путь в чистом белом полотне, а затем после поворота, путь, лежащий через редколесье и ведущий к кладбищу, стал и вовсе едва различим. Мире, казалось, что сам снег сбивает их с дороги, не давая попасть на кладбище. Но Лев уверенно чувствовал себя за рулём, да и внедорожнику подобная непогода не составляла больших проблем.

Когда они наконец добрались до «Кладбища Безымянного Святого», им пришлось оставить машину у полуразрушенных ворот и идти по нерасчищенной тропинке, ещё минут двадцать.

Снег в этих местах лёг раньше и гуще, чем в Петербурге. Не просто присыпал землю, а укутал её всю целиком, до последнего камня, до последней ограды, ровным белым слоем, стирающим границы между тропинкой и могилой, между оградой и сугробом. Будто кто-то заботливо, по-хозяйски, накрыл кладбище саваном, чтобы не мёрзло.

Ограды покосились от времени и корней деревьев, торчали из снега неровными чёрными прутьями, как рёбра крупного зверя. Склепы стояли во мху, различимом даже сквозь белую наледь, почти живыми зелёными пятнами.

Ангелы и скорбящие фигуры потемнели от непогоды, местами осыпались под собственной тяжестью и неумолимой силы времени, но всё равно в них угадывалось первоначальное изящество. Характерный для эпохи излом крыла, скорбный наклон головы. Там, где случайный прохожий видит просто старый камень, скульптур видит историю.

Они бродили среди могил около часа, и это оказался, пожалуй, единственный час за всю неделю, когда Мира забыла бояться и по-настоящему жила. Она шла от памятника к памятнику медленно, останавливаясь, отряхивая иней с плеча то одной фигуры, то другой, и в каждой читала не имя на камне, а руку мастера, где резец шёл уверенно, одним движением, а где, наоборот, дрожал, доделывал, стыдился первой попытки. Вот тут кто-то не справился со складками каменного плаща. А вот здесь, у небольшого ангела перья крыла отличались друг от друга, каждое своим наклоном, будто мастер лично пересчитал их и для каждого придумал отдельную судьбу.

Лев шёл рядом, тоже не спеша, фотографировал, делал пометки в потрёпанном блокноте, и то и дело сверялся с Мирой взглядом, спрашивал, уточнял и вновь записывал. Он смотрел на неё, как смотрят на человека, читающего вслух на незнакомом языке, не понимая слов, но доверяя интонации, доверяя её опыту.

— Взгляните на этого, — Мира остановилась у высокого памятника. Скорбящий ангел с опущенной головой и сложенными крыльями, наполовину занесённый снегом. — Классическая композиция девятнадцатого века. Голова вниз, крылья сомкнуты, весь силуэт — одна длинная линия смирения. Скульптор здесь говорит не «горюй», а «отпусти». Принятие горя как части самой жизни. А теперь сравните с тем, что заказали мне. Ангел, который смотрит прямо перед собой. Не вниз, не вверх, а именно прямо, в глаза тому, кто подойдёт. Совершенно другая философия отношения к смерти. В классических образцах такое почти не встречается.

— Расскажите подробнее об этом заказе, — Лев оторвался от съёмки соседнего надгробия. — Вы упоминали его, но не рассказывали детали.

Мира коротко пересказала историю Ребровой. Странную формулировку задания: «фигура, которая должна ждать, а не оплакивать», упоминала про настойчивость насчёт даты установки, поколебавшись, рассказала о дате на документах, отставшую от настоящего почти на тысячу лет, и надпись в квитанции.

Лев слушал не перебивая, засунув руки в карманы куртки, медленно шагая рядом между заснеженными надгробиями.

— Это очень необычно, — он остановился. — Знаете, в контексте той легенды, о которой я говорил, — о человеке, называющем себя Смертью, — подобные детали вписываются в картину его одержимости. Тысячелетняя история. Идея вечного возвращения и повторения событий.

— Думаете, заказчица связана с Марком? — тревога снова поднялась в груди, вытесняя умиротворение прогулки.

— Не могу утверждать, — Лев тронулся с места, жестом приглашая Миру к дальнему участку. — Но совпадение слишком заметное. Не находите? Возможно, эта заказчица, часть той же истории, что и мужчина в пальто. Если она вообще существует в том виде, в каком вам представилась.

У поворота к старой части кладбища им встретился смотритель. Мира сперва приняла его за ещё одно изваяние, потому что седой старик в тулупе стоял между оградами так неподвижно, что снег успел лечь и ему на плечи. Смотритель расчищал дорожку, но при их приближении опёрся на лопату и молча смотрел, как они подходят.

— День добрый, — поздоровался Лев. — Мы по согласованию с епархией, я звонил на той неделе. Собираем материал для книги о мемориальной скульптуре.

— Помню-помню, — голос у старика был скрипучий. — К новым кварталам идите, там всё целое стоит.

Смотритель махнул рукой, указывая дорогу.

— А старая часть? — спросил Лев. — Мне говорили можно будет посмотреть ранние захоронения.

— Хотите — идите. Только место само решает, кого пустить. — мрачно сообщил смотритель и переложил лопату из руки в руку.

— Как любопытно, — улыбнулся Лев. — Местная легенда?

Старик пожевал губами, словно раздумывая стоит ли выдавать тайны пришельцам, побеспокоившим его покой, но потом всё-таки решился.

— Бабка моя, дочек-внучек стращала, мол, стоит в том углу невеста в чёрном, и ждёт. Кто ей на глаза попадётся, тому судьба чужого за своего принять. Полюбишь, говорит, кого, а под родной личиной ворог лютый. — Смотритель перекрестился коротко, а потом, посчитав видно, что недостаточно, сплюнул через плечо. — Сказки, конечно. Только я туда не хожу. И вам, дочка, — он посмотрел на Миру, — не советовал бы. День нехороший. Тихо.

— Мы осторожно, — мягко ответила Мира со всем уважением к смотрителю и его словам.

Старик кивнул, взялся за лопату и потерял к ним всякий интерес, вот только когда они уже отошли, Мира, обернулась и увидела, что старик стоит и смотрит им вслед.

— Фольклор в его первозданном виде, — заметил Лев с удовольствием исследователя. — «Невеста в чёрном», как предостережение юным девам — это же классический охранительный сюжет.

Они углублялись в старую часть кладбища, и с каждым шагом снег будто становился глубже, а света становилось меньше. Надгробия здесь стояли не рядами, а как придётся, вразнобой, точно город мёртвых рос без всякого плана. Надписи труднее поддавались прочтению. Время и непогода стёрли иные из них до гладкого камня, оставив только тень буквы, который угадывался, если знать заранее, что искать.

Лев уверенно вёл Миру между покосившимися оградами, расположение интересных для книги захоронений он явно знал наизусть, тщательно изучив доступный материал перед поездкой.

Голые ветви сплетались над головой в подобие готического свода, и снег, налипший на каждую веточку, превращал этот свод в окаменевшее кружево. Снег в этом месте, будто, стирал последнюю границу между теми, кто ещё ходит по земле, и теми, кто под ней покоится.

— Интересное захоронение, — Лев остановился перед стеной фамильного склепа. — По архивным документам здесь похоронена семья, чья история связана с … — он на секунду замолчал, подбирая слова, — с необычными обстоятельствами смерти одной из женщин их рода. Может старик именно её и имел в виду. Ничего себе какая цепкая память у глубинного народа.