Мира почувствовала, как кровь прилила к лицу, и она наверняка покраснела, как девица на первом балу, застигнутая врасплох неожиданным, но приятным признанием.

«Соберись, не позорься, тебе уже больше тридцати», — сказала она себе и позволила ответить лёгкой улыбкой. Видимо стало только хуже, с её лицом происходила странная метаморфоза, которую она до конца не понимала, только чувствовала. Хорошо, что она это не видела со стороны, иначе бы сгорела от стыда, от этого неуместного флирта Беззубика из мультфильма.

— Это… неожиданно. Но приятно слышать, особенно сейчас.

Они проговорили ещё около часа, обсудили поездку в четверг и постепенно рядом со Львом, всяческая тревожность испарилась, осталось только лёгкость и нечто загадочное, чего Мира не замечала за собой уже очень давно, наверное, со студенческой скамьи. С ним был легко, весело и интересно, с ним можно было ничего из себя не строить и оставаться такой какая есть. Со страхами и слезами, с неумелой улыбкой и рисунками, которых не помнишь.

Из кафе они вышли около трёх ночи. Проводить она себя не разрешила, но позволила вызвать такси, назвав домашний адрес. Спорить он не стал, лишь дождался машины и, даже не попытался поцеловать на прощание. Даже в щёку, это было странно, особенно после признания. Да и она вроде бы была не против.

Такси Мира отпустила за квартал от дома, ей хотелось пройтись по пустым в этот час улицам, проветрить голову и лечь спать, в невероятном спокойствии, которого она не замечала за собой уже несколько дней.

У подъезда стоял Марк. Он стоял чуть в стороне от двери, под козырьком, куда не доставал свет фонаря, и Мира заметила его только с нескольких шагов. Первым порывом было пройти мимо молча, как советовал Лев. Не вступать с психом в разговор. Не давать никакого повода.

— Ты изменилась всего за один вечер, — тихо произнёс Марк. — Смотришь на меня по-другому.

— Уже поздно. — Мира достала ключи от домофона, стараясь не смотреть в его сторону. — И мне нечего вам сказать.

— Понятно, — выговорил он глухо, и закашлялся.

Мира всё-таки посмотрела. И осеклась.

Вблизи, в слабом отсвете подъездной лампы, он выглядел плохо. Не «устало», а именно плохо. Кожа приобрела сероватый оттенок, под глазами залегли тени, а рука, которой он опирался о стену, была напряжена, как у человека, которому трудно стоять, и он вот-вот упадёт.

Придушив в себе первый порыв броситься на помощь и поддержать, Мира заставила себя остаться на месте и задала вопрос, игнорируя данное и себе, и Льву обещание, молчать.

— Что с вами?

— Ничего, что должно тебя беспокоить.

— Вы едва на ногах стоите.

— Помнишь, ты спросила, как я исчез тогда, у грузовика. Я не ответил. Отвечу на другой вопрос, который ты не задала. — Он глубоко вдохнул, и Мира вдруг узнала этот вдох. Тот самый. Из телефонной трубки. — Каждый раз, когда я… вмешиваюсь. Спасаю. Это не бесплатно. Это вычитается из меня. Не знаю, как объяснить понятнее. Я истощаюсь. И восстанавливаюсь медленно. Медленнее, чем раньше.

— Зачем вы мне это говорите?

— Тебе будут рассказывать обо мне разное. — Марк посмотрел ей в глаза, и в его взгляде не было ни просьбы, ни давления, только всё та же застарелая усталость. — Или уже рассказали. Я хочу, чтобы среди всего, что ты услышишь, была хотя бы одна вещь, которую я сказал сам. Я не всесилен, Мира. Совсем нет. Если бы я устраивал опасности, чтобы потом красиво тебя спасать, — он невесело усмехнулся, и Мира вздрогнула, он почти дословно назвал то, о чём два часа назад говорил Лев, — я бы выбрал способ подешевле.

Марк оттолкнулся от стены и шагнул в темноту.

— Спокойной ночи, малышка Мирей.

Когда она обернулась, у подъезда уже никого не было.

Дома Мира легла почти сразу, вымотанная до предела, и проспала на удивление крепко, без единого сновидения, впервые за неделю.

Разбудил её стук в дверь. Не звонок домофона, а именно стук, громкий и требовательный, прямо с лестничной площадки.

Она накинула халат и посмотрела в глазок.

За дверью стояла Соня — бледная, с растрёпанными волосами, выскочившая из дома, не успев привести себя в порядок. Что за подругой никогда не наблюдалось.

Мира распахнула дверь. Тревога вернулась мгновенно, стоило увидеть лицо Сони вблизи.

— Что случилось?

— Мира. — Соня судорожно сжимала телефон, и голос у неё дрожал. — Мне позвонили с незнакомого номера. И он сказал одну фразу и сразу повесил трубку.

— Какую фразу? Проходи быстрее, — Мира отступила в коридор, пропуская внутрь квартиры Соню.

Подруга тут же протянула телефон с открытым журналом вызовов и, глядя на подругу расширенными то ли удивления, то ли от страха, глазами, произнесла:

— Он сказал: «Держись подальше от неё, если хочешь остаться в живых»

_________________________________________Соня___________________________________________________Соня Лисицына далеко не сразу же после звонка с угрозой отправилась к Мире. Для начала она проверила дверной замок и все окна. Потом проверила замок ещё раз, потому что первый раз не считается, особенно если трясутся руки. Затем придвинула к двери обувную тумбочку, потому что, если её сдвинуть, она загремит, а гремящая тумба, это уже система оповещения, а система оповещения, это уже план, а с планом Соня умела выжить в любых условиях.

«Держись подальше от неё, если хочешь остаться в живых».

Спокойный, ровный голос, а саднил в ушах, как заноза под ногтем. Это был голос человека, который не угрожает, а мило информирует. Таким голосом поставщики сообщали Соне, что пионы к пятнице не приедут, и хоть ругайся, хоть плачь, они не приедут.

Соня заварила себе ромашку, не стала её пить сразу, а села за ноутбук и сделала то, что делала всегда, когда её мир начинал катиться под откос, открыла таблицу в онлайн-документах.

Таблицы были её способом держать всё под контролем. Люди думали, что свадебный организатор, это про рюши и голубей. Соня с этим давно не спорила. Но на самом деле её работа заключалась совершенно в другом. Представьте себе день, в котором, сто человек, тонна не тех цветов для украшения зала, букет невесты опоздал, пьяный тамада, ревнивая тётя Оля и дождь по прогнозу погоды. И нужно же умудриться провести несчастную невесту, а иногда и особо впечатлительного жениха, за руку от «всё пропало, Сонечка» до «горько». Хаос боялся расписания. Сонины таблицы, как меч прорубали в нём дыры. Она кидалась в него списками и чек-листами, как магическими артефактами, и Хаос поскуливая, уползал туда, где его ценили.

Соня завела новый файл. Назвала его «М», потому что писать «Мира» было страшно. Выделила для себя нужные столбцы. Дата, событие, свидетели, источник, странности. Первой строкой легли молчаливые звонки. Второй она записала силуэт у мастерской. В третьей значился грузовик. В четвёртой, курсивом, собственный сегодняшний звонок: «угроза, мужской голос, спокойный, номер не определяется».

К половине третьего ночи строк было одиннадцать, ромашка остыла окончательно, а страх притупился. Он, как и хаос, разложенный по столбцам, сильно терял в размере.

Соня встала, подошла к книжной полке и достала единственную фотографию в рамке, которая пережила все её переезды. На фото две малолетние дурочки-первокурсницы стояли на фоне гипсовой головы Аполлона. Мира, тощая, ни груди, ни попы. Как всегда насупленная, с карандашом за ухом и невнятной кичкой из тёмных волос на голове. И сама Соня, рыжая кудрявая, отчего-то в свитере с рождественскими оленями в мае, стоит и хохочет.

На первом курсе кудрявую в свитере с оленями собирались отчислять. За несданные с зимы хвосты и «профнепригодность», а на деле за то, что она имела своё мнение и поспорила с завкафедрой при комиссии.

А тощая и насупленная, которую все считали букой и даже немного обижали по первости, единственная со всего потока встала и сказала комиссии, что если профнепригодность, это умение организовать выставку курса за три дня, когда все остальные либо пили, либо паниковали, то она просит отчислить и её тоже, за компанию, потому что рядом с такими пригодными ей делать нечего.