В открывшийся проем ворвался свежий, режущий легкие морозный воздух. Это был иной воздух — не удушливый чад диких выселок и не маслянистый пар подземного бункера. Это было нетронутое, чистейшее дыхание диких Якутских Земель.

Святогор утопил педаль газа. Шестицилиндровый дизельный блок взревел густо, сочно, откликаясь на залитую в баки чистейшую эфирную солярку первой очистки. «Урал-Молот» тронулся с места. Вольфрамовые шипы с диким скрежетом перевалили через стальной порог портала, и тяжелый бронированный трехосник выкатился из темного чрева горы на открытый карниз восточного склона Саянского Кряжа.

За спиной экипажа гидравлический ворот медленно опустил бетонную створку «Саяна-3» назад. Скала снова сомкнулась, запечатав подземное хранилище и навеки похоронив в глубине развороченных суррогатов.

Перед выжившими открылась грандиозная панорама. Горный буран, бушевавший на западном перевале, остался по ту сторону хребта. С восточного склона Саян открывался бескрайний, затопленный закатным ультрамарином и медью океан бескрайней якутской тайги. На сотни верст вперед, насколько хватало глаз, тянулись заснеженные сопки, извилистые ленты замерзших рек и нетронутые леса вековых лиственниц.

Стынь здесь стояла немилосердная — спиртовой градусник за окном кабины уверенно стремился к отметке в пятьдесят градусов ниже нуля. Но в этом морозном воздухе не было гнили Моры. Небо над головой было глубоким, темно-синим, высыпанным ослепительно-яркими сибирскими звездами.

Святогор плавно завел грузовик на широкий восточный серпантин. Машина шла как песня. Новая имперская синтетическая смазка №4, которой Никифор набил раздаточную коробку и мосты, сделала ход машины невероятно мягким. Гидроусилитель штурвала послушно отзывался на малейшее касание Ловчего. Пятилитровый дизель пел свой тяжелый, уверенный мотив, несущий шесть тонн каленой стали и дерева сквозь горную глушь.

— Ну, Громов... — дед Никифор с облегчением откинулся на спину пассажирского кресла и с наслаждением потянулся. — Вырвались. Прошли Саяны!

— Прошли, дед, — ответил Святогор, следя за изгибами заснеженного Тракта. — Теперь только вниз, в якутские долины.

Никифор осторожно провел ладонью по забинтованной груди. Смоляной компресс Радки работал безупречно — воспаление спало, а острая боль, мучившая старого механика еще со времен Заполярных Копей, сменилась глубоким, сухим теплынью.

— Девчонка-то... настоящая кудесница, — пробормотал старик, и в его глазах блеснула скупая слеза. — Кабы не ее живица — я б на этих ухабах до весны дух испустил. А сейчас — хоть снова с ломом под капот лезь.

Святогор коротко улыбнулся:

— Иди в модуль, дед. Отдохни. Ты сегодня факелометом накрыл тварей на загляденье.

Никифор пролез через люк в жилой модуль, а Святогор остался в кабине один, наслаждаясь ровным рокотом мотора и тишиной ночной дороги.

А за деревянной перегородкой, в жилом тереме, кипела тихая, уютная, наполненная семейным теплом жизнь. В центре комнаты ярко, докрасна калилась чугунная буржуйка. На ее верху тихонько пощелкивал чайник, наполняя сухой воздух модуля ароматом сушеной брусники, сосновых почек и печеных ржаных сухарей.

Маленькая Радка сидела у правого борта на деревянном сундуке. Девочка аккуратно, с замиранием сердца раскладывала по полочкам свой новый медицинский уголок. Найденные в бункере цинковые коробки со стерильными бинтами, штофы с камфорным спиртом и контейнеры с аптечными экстрактами были аккуратно расставлены в отдельный запарафиненный ящик с выжженной Никифором надписью «Санчасть».

Тимка сидел рядом на корточках и помогал ей. Мальчишка бережно подавал девочке каждый пузырек, а потом графитовым карандашом выводил на бумажных ярлыках понятные надписи: «От кашля», «От морозной прели», «Заживляющее».

— Радка, гляди, — тихо говорил Тимка, подавая ей латунный имперский пинцет. — Это чтобы раны промывать. Дед Никифор сказал, что такой инструмент только у главных докторов в Полисе бывает.

Девочка взяла пинцет, проверила упругость браншей и взглянула на Тимку. В её серо-янтарных глазах больше не было того дикого, животного страха.

— Спасибо, Тим... — шепотом проговорила она. — Я никогда... никогда не думала, что на Тракте бывают такие люди. Мне отец говорил, что за пределами выселок только смерть да суррогаты.

— Отец твой не знал про наш «Урал-Молот», — гордо поднял подбородок Тимка. — У нас дядя Святогор — Ловчий, Марья — лучший стрелок на Тракте, а дед Никифор любой дизель с закрытыми глазами переберет. Мы не пропадем.

Степанна, сидевшая у противоположного окна, перебирала разложенные на столе «Штабные Кальки». Старуха взглянула на шептавшихся детей, и морщины на ее строгом лице разгладились в мягкой, бабушкиной улыбке.

— Не балуйте, мелюзга, — по-доброму проворчала Степанна, подливая в чайник свежей воды из бака. — Садитесь за стол. Суп из лосятины упрел, пора ужинать.

Вся команда собралась за широким дубовым столом. Дед Никифор ел жадно, с аппетитом выздоравливающего человека. Радка осторожно ложкой цепляла кусочки мяса, неверующе качая головой от густого, наваристого вкуса. Тимка подкладывал ей лучшие кусочки сала, а Степанна следила, чтобы у каждого в кружке был горячий травяной взвар. Это была трапеза выживших. Трапеза людей, прошедших сквозь подземный ад, Стынь и человеческое невежество, но сохранивших самое главное — достоинство, милосердие и верность друг другу.

После ужина Марья налила свежего чая в эмалированную кружку, взяла ломоть хлеба с салом и пролезла через люк в кабину водителя. Святогор сидел за латунным штурвалом. Грузовик уверенно спускался по заснеженному серпантину. Фары выхватывали из темноты огромные кедры, увешанные тяжелыми снежными шапками. В кабине стояло приятное тепло от нижнего обдува мотора.

Марья села на пассажирское кресло, поставила кружку на латунную панель приборов и протянула Святогору хлеб.

— На, поешь, Святогор. Никифор подменит, когда спустимся в долину.

Святогор взял хлеб, сделав глубокий глоток горячего чая. Еда вернула силы, потраченные на вызов Яри в подземном бою.

— Каковы кальки, Марья? — спросил он, не сводя глаз с дороги.

— Степанна говорит, за Саянами начинается Якутский Перегон, — тихо ответила Марья, глядя на проплывающие за окном ночные сопки. — Почти триста верст глухой тайги до первой путевой станции «Речная База». Там замерзшая река Лена. Говорят, по ней зимой вольные автоколонны ходят.

Она помедлила, а потом положила свою руку поверх рукавицы Святогора, сжимавшей латунный штурвал.

— Хороший у нас дом, Святогор, — шепотом сказала она. — Настоящий.

Святогор сжал ее пальцы в ответ.

— Покуда дизель крутит, а в баках солярка есть — наш дом никто не отнимет, Марья.

Восточный спуск с Саянского Кряжа уходил вниз широкой обледенелой спиралью.

Стынь в якутских предгорьях не бушевала метелями, как на высотном перевале. Она стояла лютая, прозрачная и звенящая. Спиртовой градусник за окном кабины замер на отметке в сорок пять градусов ниже нуля. Воздух вымерз настолько, что выхлоп пятилитрового дизеля не расплывался сизым туманом, а мгновенно кристаллизовался на лету, опадая на медный капот белой шуршащей крупой.

Двадцатитонный бронированный трехосник шел с безупречным достоинством. Залитая в бункере «Саян-3» эфирная солярка первой очистки горела в цилиндрах ровно, без единого перебоя. Новая имперская синтетическая смазка, которой дед Никифор набил раздаточную коробку и мосты, сделала ход машины невероятно мягким. Латунный штурвал с гидроусилителем лежал в руках Святогора послушно и легко. Машина отзывалась на малейшее касание Ловчего, выписывая плавные дуги по залитому синим льдом бетону Тракта.