Радка заканчивала бинтовать руку Святогора сухим льняным полотном. Завязала узел, но руку не выпустила.

— Дядя Святогор... — тихо спросила она. — А я вот спросить хотела. Ты тогда, на Полыни... ты ведь руль повернул ровно за сажень до того, как лед рухнул. И на бетонный бык старого моста грузовик навел так, будто своими глазами его под водой видел. Дед Никифор говорит, это у тебя «Взор Былого». А что это? Как это — видеть то, чего нет?

Святогор вздохнул. Запах дегтя и камфоры на его руке смешался с застарелым запахом солярки.

— Это не волшебство, Рада. И не сказки, — произнес он ровным голосом. — Это память. Память земли и рода Громовых.

Он сделал глубокий, медленный вдох, закручивая внутреннее дыхание. Жива толкнулась по жилам, наливая тело плотным теплом. На миг его серые глаза подернулись серебристой дымкой.

— Когда я закручиваю дыхание Живы, настоящий мир не исчезает, — продолжил Святогор. — Мороз, лед, «Урал» — все остается на месте. Но поверх него прозрачной сеткой ложится то, что было на этом самом месте до Катаклизма. Я вижу серебристые силуэты имперских инженеров, строителей, солдат. Вижу, где стоял бетонный устой моста. Где под землей проложены кабельные каналы, где рычаги задвижек.

— И ты можешь их тронуть? — шепотом спросила она.

— Не могу, — чеканно проговорил Святогор. — Прошлое мёртво, Рада. Изменить его нельзя. Я лишь наблюдатель. Навожу наш грузовик туда, где раньше была твердь. А где была гниль или пустота — там нас и синий лед не спасет.

Дед Никифор тяжело кивнул, подкинув в топку смолистый березовый чурок.

— Святогор правду говорит, девка. Его дар — это наш единственный компас. Это не магия. Это наука старой крови и верный расчет.

Радка убрала баночку с живицей обратно в ящик «Санчасть».

— Поняла я, дядя Святогор, — твердо произнесла она. — Значит, если ты говоришь, что за воротами Тракт есть — значит, он там действительно есть. Даже если сейчас завален льдом до потолка.

— Есть, — Святогор поднялся со скамьи, подтягивая пояс. — И мы его откроем. Степанна, бери лоцию. Никифор, зажигай паяльную лампу, бери лом и двухпудовый домкрат. Идем оттаивать людской ходок. Нам нужно поднять засов и посмотреть, что творится в горловине подземного Полиса.

Снаружи Стынь била по легким холодным свинцом. Каждое дыхание вырывалось из груди белым кудрявым клубом, который тут же, с едва слышным шелестом, оседал на воротниках и ресницах мелкими ледяными иглами.

Святогор, Никифор и Марья стояли у людского ходка — низкой, обитой коваными полосами двери, вмонтированной прямо в монолитный бетон берегового устоя. Дверной проем затек пятивершковой коркой льда, намертво замешанного на речном иле и рыжих хлопьях Ржавой Пыльцы. Нижняя петля уходила в окаменевший наст, а массивный стальной засов шириной в ладонь заклинило в пазах чугунной обоймы.

— Лампу давай, — коротко бросил Святогор, перехватывая тяжелый трехгранный лом.

Никифор чиркнул кресалом. Паяльная лампа выплюнула струю сизого керосинового чада, а затем с гулким, хищным ревом выбросила плотный язычок сине-желтого пламени. Дед упер огненный факел прямо в чугунную обойму засова.

Железо ответило треском. Заиндевевший металл со скрежетом отдавал сухую мерзлоту. Лед на замке зашипел, мгновенно закипая, и превратился в густой пар, который мороз тут же подхватывал и высевал белой крупой на сапоги. Никифор водил лампой вдоль петли, не давая пламени бить в одну точку — чтобы промороженный чугун не лопнул от перепада температур.

— Марья, смотри на верха, — произнес Святогор, не поворачивая головы. — Ветер с реки. Твари запах горелого керосина за версту учуют.

Девушка молча кивнула, вскидывая струномет. Механический затвор тихо щелкнул. Каленый срезень лег на стальную направляющую. Ее взгляд сканировал ржавые фермы речных кранов и вмерзшие туши барж, где в щелях меж листовой обшивки гуляла Стынь.

Святогор вогнал заточенный конец лома в щель между дверной рамой и засовом. Навалился всем телом. Под тяжелым тегиляем натянулись плечевые жилы. Металл заскрипел. Рычаг подался на полвершка, сбивая окаменевшую грязь.

— Ещё грей, дед. Нижнюю петлю жги.

Пока Никифор переносил пламя к основанию порога, Святогор выпрямился и закрыл глаза. Нужно было точно знать, что ждет их за этой дверью — слепой завал из рухнувших плит или чистый коридор к механизму подъема ворот. Тратить время и керосин на заваленный шлюз было смертельно опасно.

Он замедлил ритм сердца. Внутренний толчок Яри отозвался в затылке сухим, горячим щелчком. Святогор закрутил дыхание Живы — глубокий вдох через сжатые зубы, задержка на четыре удара пульса, медленный выдох. Кровь закипела, разгоняя мороз.

Взор Былого распахнулся.

Серый туман и облупленный бетон подернулись серебристым, полупрозрачным фантомным нахлестом. Стынь и ледяная корка никуда не исчезли, но сквозь них проступили четкие контуры Прежней Империи. Святогор увидел людской ходок таким, каким он был до Катаклизма: сухое, освещенное желтыми лампами помещение. По призрачной бетонной галерее шагал серебристый силуэт имперского дежурного в тяжелом шинельном сукне.

Глаза Ловчего скользнули дальше, сквозь толщу фантомной стены. За дверью завала не было. Там располагалась служебная потерна — узкий технический коридор, огибающий массивную клеть основных грузовых ворот. В трех саженях от входа на стене фантома отчетливо выделялся чугунный штурвал ручного привода лебедки, соединенный цепной передачей с противовесом ворот. На призрачной схеме цепь была цела. Барабан противовеса не имел трещин — его просто заклинило застывшей синтетической смазкой и намывным льдом из вентиляции.

«Механизм цел. Надо выбивать засов», — зафиксировал Святогор, разрывая кольцо дыхания Яри.

Серебристый нахлест прошлого растаял в воздухе. Вернулась суровая реальность: вымороженный бетон, рев паяльной лампы и шипение тающего льда. На губе Ловчего выступила солоноватая капля крови.

— Хватит жечь, — скомандовал Святогор, перехватывая лом обеими руками. — Засов отошел. Нажимай, Никифор!

Старый механик уперся носком сапога в оттаявшую рукоять засова, а Святогор изо всех сил ударил ломом по верхней петле. С резким, сухим звуком, похожим на пистолетный выстрел, промерзшая сталь сдалась. Засов со скрежетом скользнул по чугунным направляющим. Тяжелая дверь подалась внутрь, осыпав порог снопом ледяных игл.

Из черной щели тут же вырвался поток сухого, подземного воздуха. Он был заметно теплее речного мороза, но пропитан тяжелым, въевшимся запахом старой гари, окислившейся меди и слежавшейся пыли Нави.

Святогор первым шагнул в проем. Правая рука привычно легла на латунную рукоять кладенца. На янтарных чипах меча вспыхнули и погасли слабые синие искры — плазменная жила реагировала на готовность крови.

— Марья, за мной. Никифор — держи ходок открытым, следи за лампой, чтоб не погасла на сквозняке.

Они оказались в узком бетонном тоннеле. Фонарь в руках Марьи выхватил из тьмы шероховатые стены, покрытые толстым слоем сухой копоти. Прямо по центру пола тянулась белесая полоса — замерзший потек мазута.

Святогор продвигался вперед чеканным, бесшумным шагом. На высоте человеческого роста бетон был испещрен глубокими, параллельными бороздами. Это не были следы от отбойных молотков. Длинные, дугообразные выбоины глубиной в полвершка оставляли тяжелые когти тварей Нави.

— Суррогаты здесь были, — вполголоса произнесла Марья, наводя луч на сколы. — Старые следы. Года два назад когти точили.