КЛАЦ-КЛАЦ! Звук взводимой стальной струны тяжелого механического струномета прорезал рев толпы, как удар хлыста.

Марья прижала деревянный приклад к щеке. Она встала грамотно, по-бойцовски, расставив ноги на ширину плеч. Четкое, вороненое сопло направляющей, из которого торчал граненый наконечник тяжелого каленого срезня, застыло ровно в двух сантиметрах от заплывшего жиром левого глаза старосты.

— Шаг сделаешь, гнида, — голосом, от которого даже у деревенских мужиков жилы на шее заледенели, произнесла Марья, — и твоя башка на том дереве висеть будет.

Толпа мгновенно осеклась. Тишина упала на Тракт тяжелым камнем. Староста замер с поднятым пестом, не смея даже сглотнуть слюну. Он видел глаза девчонки-стрелка. В этих серых, сухих глазах не было ни капли девичьей слабости, ни тени колебания. В них горела абсолютная, звенящая, холодная готовность убивать. Одно нажатие на спуск — и стальной болт прошьет его череп насквозь.

— Ты... ты че, девка... — зазаикался староста, медленно, по миллиметру отступая на полшага назад. Пест в его руках задрожал. — Мы свою общинную правду правим! Она ведьма! Она Навь на выселок кличет! — Навь у тебя в башке заместо мозгов, хрящ засаленный, — прошипела Марья, не опуская оружия.

В этот момент бронированная дверь кабины «Урала-Молота» с глухим, тяжелым ударом распахнулась. На заснеженную дорогу ступил Святогор Громов.

Его огромная фигура в тяжелом кожаном тегиляе с кевларовой подкладкой перекрыла свет утреннего солнца. Ловчий шел не спеша. Лицо его было каменно-суровым, лишенным эмоций. Правая рука покоилась на латунной наборной рукояти плазменного кладенца. От этой рукояти уже исходил тихий, гудящий импульс — Святогор закручивал в груди силу Яри, разгоняя кровь до температуры кипения.

Сзади из жилого модуля выскочил Тимка. Мальчишка, увидав на снегу избитую девочку-ровесницу, всплеснул руками и без малейшего страха перед толпой мужиков бросился к ней, закрывая её собой.

— Дядя Святогор! Марья! Она же замерзает! — закричал Тимка, подхватывая девчонку под мышки и пытаясь поднять ее с колен. — У нее же руки совсем синие!

Святогор подошел к падающей девочке. Он опустился на одно колено и заслонил ее своей широкой спиной от толпы общинников. Стянув с правой руки тяжелую верхонку, он приложил голые, горячие от Яри пальцы к шее ребенка. Пульс был частым, нитевидным, но чистым. Никакого запаха озона, никакой Ржавой Пыльцы или гниения Моры. Только лютый мороз, кровоподтек на лбу да крайнее истощение.

— Стынь и истощение, — сухо констатировал Святогор, поднимаясь и впиваясь взглядом в старосту. — Нави в ней нет. Вы человеческого ребенка на мороз выгнали, скоты. — Чужак, не лезь! — вдруг взвизгнул Михей, нервно перехватывая рогатину обеими руками. — Это наша земля! Наш выселок! Мы тут закон держим!

Святогор медленно выпрямился во весь свой рост. Большой палец лег на тугой пусковой ригель кладенца.

ЩЕЛК! Над заснеженной дорогой с оглушительным, тяжелым электрическим гулом вспыхнул метровый клин золотисто-синего огня. Плазменный меч резанул морозный воздух. Падающие снежинки, касаясь плазмы, мгновенно превращались в шипящие клубы белого пара. Жар от клинка волной ударил в лица стоящих впереди мужиков, заставив их в животном ужасе шарахнуться назад. Запахло озоном и раскаленным металлом.

— Твой закон, мужик, — проговорил Святогор. Его голос, усиленный внутренним дыханием Живы, прозвучал низко и гулко, как удар трехтонного молота по наковальне. — Кончается там, где начинается Тракт. А Тракт принадлежит Ловчим. Еще один шаг с рогатиной — и я сожгу ваши ворота вместе с вышкой.

Толпа ахнула. Спесь с мужиков слетела в одно мгновение. Общинники с пешнями и граблями начали судорожно, спотыкаясь друг о друга, пятиться в калитку ворот. Староста разжал пальцы, выронив деревянный пест в снег. Он смотрел на гуляющий в воздухе плазменный огонь с диким, первобытным ужасом. Они могли толпой забить пешнями беззащитную сироту, но воевать с двадцатитонным бронированным грузовиком и Ловчим, сжимающим в руках имперскую плазму, у них кишка была тонка.

— Марья, забирай девчонку в модуль, — не опуская кладенца и не сводя глаз с толпы, приказал Святогор. — Тимка, подбери ее сумку с кореньями.

Марья бережно, с невероятной, непривычной для нее нежностью опустила струномет и подхватила полубессознательную девочку на руки. Ребенок был легким, как высохшая ветка лиственницы. Марья прижала замерзающую сироту к своей груди, укрывая ее полой тяжелого овечьего тулупа, и быстро пошла к трапу грузовика.

Она остановилась на нижней ступени трапа и обернулась. В ее глазах не было страха. Там была только глубокая, бесконечная благодарность человека, который понял: он наконец-то нашел свой настоящий дом. Дом, где слабых не отдают на съедение Стыни. — Спасибо, Святогор, — шепотом сказала Марья и унесла девочку в спасительное тепло терема.

Плазменный клин кладенца продолжал гудеть в морозном воздухе, озаряя свинцовые тучи и побелевшие от ужаса лица общинников ослепительным золотисто-синим светом. Снег под сапогами Святогора шипел, плавясь в закипающие лужицы, от которых поднимался густой пар.

Староста «Кривого Излога» вжал голову в плечи. Мужики, судорожно крестясь и шепча проклятия, уже скрылись за линией ворот. В их темных, невежественных умах палящий плазменный огонь Империи казался карающим гневом небес, перед которым их вилы и суеверные обереги были пустым звуком.

Святогор не собирался устраивать бойню. Ловчий не проливал людскую кровь без крайней нужды, какими бы гнилыми ни были эти люди. Он сунул левую руку за пазуху тегиляя, достал небольшой кожаный кисет, стянутый бечевой, и с силой бросил его прямо к валенкам дрожащего старосты. Кисет с глухим хрустом упал в сажу.

— Там два фунта чистой сухой соли из подземных копей, — ледяным голосом проговорил Святогор. — Это плата за проезд и лоцию. Говори, староста: что на серпантине? Дорога на Саянский Перевал открыта?

Староста тяжело рухнул на колени, судорожно схватил кисет, развязал зубами узел и ткнул грязный палец внутрь. Лизнул. В его заплывших жиром глазах дикий страх мгновенно сменился мутной, голодной жадностью.

— О-открыта... — зазаикался староста, снизу вверх глядя на пылающий меч Святогора. — На главном серпантине, на девятом повороте, обвал был три дня назад... Скалу ветром выморозило, камни на Тракт рухнули. Но ниже... ниже есть обходная полка Прежней Империи! Там старый деревянный настил над ущельем. Проедете! Проедете, Ловчий, только уходите! Уходите с миром!

— Попробуйте только вслед выстрелить — вернусь и выжгу ваш выселок до последнего бревна, — спокойно произнес Святогор.

Он отжал пусковой ригель. Золотисто-синий плазменный огонь с сухим, резким хлопком угас, втянувшись в гарду. На Тракт вновь упала оглушительная, звенящая тишина, нарушаемая лишь мерным, тяжелым рокотом дизеля «Урала-Молота».

Святогор повернулся, поднялся по стальной подножке в кабину и с силой захлопнул бронированную дверь. — Пошел, дед, — отрезал он, выжимая сцепление.

Внутри жилого модуля-терема шла ожесточенная борьба за жизнь.

Жар от раскаленной чугунной буржуйки ударил Святогору в лицо плотной, удушливой волной, когда он, передав штурвал Никифору, пролез через узкий люк из кабины. В тереме густо пахло березовым дегтем, сушеной перечной мятой, растопленным гусиным жиром и мокрой овчиной.

На широкой дубовой лавке, укрытая двумя слоями тяжелых овечьих тулупов, лежала спасенная девочка. Её тонкое, истощенное тело судорожно дрожало, выгибаясь под тяжестью шкур. Внезапный переход из сорокаградусной Стыни в тридцатиградусную жару модуля отозвался в промерзших тканях дикой, жгучей болью. Кровь, с трудом пробиваясь сквозь спазмированные сосуды, заставляла капилляры лопаться. Девочка плакала — тихо, беззвучно, до белизны зажмурив глаза и закусив ниточку губ так, что на подбородок стекала капля крови.