Писарь отвлегся, а Святогор закрыл глаза и сделал глубокий, медленный вдох. Он закрутил внутреннее дыхание Яри. Кровь застучала в висках тяжело и гулко. Сердце замедлило ход. Сила Живы поднялась из глубины груди, отогревая занемевшее от подвальной сырости тело. Взор Былого раскрылся мгновенно.

Тёмный, заброшенный подвал Депо наложился на прозрачный серебристо-голубой нахлест прошлого. Святогор видел оба мира. Настоящее: холод, сырость, ржавый сейф. И фантомный слой: раскаленные докрасна сухие чугунные трубы отопления, яркий свет электрических ламп, шум работающих за стеной паровых машин. В подвале стоял серебристый, прозрачный как дым Начальник Депо в парадном кителе с золотыми эполетами.

Имперский офицер суетливо, с бледным, искаженным страхом лицом подбежал к сейфу. В фантомном прошлом за стенами Депо уже гремели взрывы Катаклизма, содрогая бетонированные своды. Офицер схватил латунный лимб замка. Святогор стоял в полушаге от него, превратившись в немого, внимательного наблюдателя.

Первый лимб: поворот влево до цифры «7». Второй лимб: поворот вправо до буквы «С». Третий лимб: поворот влево до цифры «9».

Офицер рванул латунную рукоять. Массивная дверь сейфа в прошлом распахнулась. Призрак выхватил из внутреннего отделения сургучный конверт с красными имперскими печатями и бегом кинулся к лестнице, забыв захлопнуть сейф. Взор Былого угас. Святогор судорожно вздохнул, утирая пальцами капельку пота с виска. Сила Яри отступила.

Он стоял перед реальным, запертым сейфом. Святогор взялся за заскорузлый латунный лимб. В настоящем времени замок сопротивлялся — с заскорузлой смазкой диски прокручивались со скрипом и сухим хрустом. Поворот влево — цифра «7». ЩЕЛК. Поворот вправо — буква «С». ЩЕЛК. Поворот влево — цифра «9». ЩЕЛК.

Святогор навалился плечом на латунную рукоять. Древний механизм внутри двери пронзительно заскрежетал, срезая вековую ржавчину. Тяжелые стальные ригели с сухим, металлическим стуком ушли внутрь двери. Массивная чугунная створка сейфа со звоном подалась на себя и медленно отворилась.

Писарь у дверей охнул, выронив масляную лампу, но Марья ловко подхватила ее на лету. — С-сейф... — заикаясь, пробормотал парень. — Вы... вы как его открыли?! — Механику надо знать, парень, — сухо ответил Святогор, не поворачивая головы. — Имперские замки умом делали, а не силой.

Внутри сейфа, на чугунной полке, покрытой сухим слоем вековой пыли, лежал герметичный латунный тубус, запечатанный красным сургучом. На тубусе четко выбита надпись: «САЯНСКИЙ ПЕРЕВАЛ. Коды доступа к стратегическому топливному бункеру "Саян-3"». Святогор взял тубус, спрятал его за пазуху тяжелого тегиляя и повернулся к писарю: — Поднимайся к Архивисту. Скажи, что замок поддался.

Спустя час Святогор и Марья вернулись на Постоялый Двор «Ангарский Якорь». «Урал-Молот» стоял в боксе, полностью готовый к выходу. Дед Никифор и Тимка закончили последние приготовления. Все шесть колес были тщательно проверены, вольфрамовые шипы подтянуты, в инструментальном ящике лежал комплект новых медных сальников. Баки были заправлены под завязку чистейшей эфирной соляркой тяжелой фракции.

В жилом модуле пахло свежим хлебом, соленым салом и заваренным шиповником. Степанна уложила в сундуки новые запасы соли, сушеных ягод и суконные подкладки. — Все в сборе? — спросил Святогор, входя в бокс. — Все, Громов, — ответил дед Никифор, с любовью похлопав по медному крылу грузовика. — Машина — как струна натянута. Дизель шепчет, гидравлика мягкая, солярка в баках — слеза. Хоть на край света.

Святогор достал из-за пазухи латунный тубус из Депо и положил его на капот: — У нас есть лоция и коды к топливному бункеру Прежней Империи на самом перевале. Дорога открыта. По коням.

Спустя пятнадцать минут ворота Постоялого Двора раздвинулись. «Урал-Молот» выкатил на центральный проспект Ангарского Посада. Шестицилиндровый дизель ровно басил, выбивая из выхлопной трубы сизый столб эфирного дыма. Вольфрамовые шипы резали укатаный снег. Огромные стальные ворота Северного Выезда из Посада медленно поднялись вверх.

Подъем на Саянский Кряж высасывал тепло даже из промасленного железа.

За пределами теплых паровых магистралей и угольных дымов Ангарского Союза в свои права вступала истинная, немилосердная Стынь. Воздух здесь вымерз до стеклянного хруста в легких. Мороз перевалил за минус сорок и продолжал давить, превращая каждую каплю влаги в режущую ледяную пыль. Исполинские сибирские лиственницы, облепленные толстым, непробиваемым панцирем слежавшегося снега, стояли вдоль Тракта, как высеченные из серого камня истуканы. Тайга была мертва и безмолвна.

«Урал-Молот» шел ровно. Двадцатитонная бронированная туша упрямо карабкалась по гигантским гранитным ступеням предгорий. Пятилитровый дизельный блок Савельева уверенно перемалывал каждый затяжной подъем. На чистой эфирной солярке, залитой в Ангарском Посаде, мотор не задыхался в разреженном горном воздухе. Из вертикальной выхлопной трубы, выведенной за кабиной, в свинцовое небо лупил плотный, пульсирующий столб сизого дыма. На лютом морозе этот раскаленный выхлоп мгновенно кристаллизовался, оседая на медной крыше грузовика мелкой ледяной крошкой.

Вольфрамовые шипы, намертво впрессованные в грубый протектор шести огромных колес, с хищным, железобетонным хрустом въедались в синий лед горных серпантинов. Из-под медных подкрылков веером летела крошка, барабаня по днищу.

Святогор правил одной рукой. Имперский гидроусилитель работал безупречно, издавая лишь тихое, шелковистое шипение перепускаемого масла. Этот механизм позволял Ловчему плавно, без рывков заводить двадцатитонный трехосник в самые глухие, слепые повороты над бездонными скальными обрывами. В кабине пахло разогретым металлом печки, соляркой и сухой овчиной.

За окнами, покрытыми по краям толстым слоем инея, тянулся мир дикого, первобытного выживания. Редкие путевые выселки в этих краях не знали ни атомных реакторов, ни централизованного парового отопления, ни подземных продовольственных складов Прежней Империи.

— Глухие места, барин, — прохрипел Никифор, не отрывая взгляда от нависающих скальных круч.

Старик сидел на пассажирском кресле справа, бережно придерживая стянутые лучинными шинами ребра. Смоляной компресс Радки делал свое дело — острая боль ушла, сменившись тупым, горячим зудом срастающейся кости.

— Народ тут суровый, дикий, — продолжал механик, протирая засаленной ветошью запотевшее боковое стекло. — Они к чужакам с опаской относятся. Если у тебя солярка в баках плещется да хлеб в сундуке есть — ты для них богач. А к богатым на Тракте уважения нет. Есть только жадность и животный страх. — Нам с ними не брататься, дед, — Святогор выжал тяжелую педаль сцепления и переключил передачу. Коробка отозвалась гулким, металлическим лязгом, шестерни вошли в зацепление. — По лоции из Депо, за следующим поворотом должен быть выселок «Кривой Излог». Узнаем у местных про заносы на перевале, сбросим им немного соли за информацию и пойдем дальше. Остановки не будет.

«Урал» выкатился из-за массивного гранитного утеса на узкий скальный карниз.

Впереди, зажатый между двумя ледяными кручами, висел над пропастью «Кривой Излог». Вид у поселения был мрачный, ощетинившийся. Из-за глубоких снежных переметов и постоянного риска схода лавин весь выселок был выстроен на трехметровых лиственничных сваях, вбитых прямо в мертвую породу и намертво стянутых ржавыми железными скобами. Поселок словно парил над заснеженным ущельем, опираясь на деревянные ходули.

Избы из потемневшего, пропитанного дегтем бруса жались друг к другу, словно стадо замерзающих овец. Окна были крошечными, затянутыми мутным бычьим пузырем и забранными стальными решетками. Вместо забора выселок опоясывало двойное кольцо колючей проволоки и врытые под острым углом рельсы-швеллеры — примитивная, но надежная защита от таранных ударов тяжелых суррогатов.