— И правильно, — подал голос Никифор, делая жадный глоток травяного отвара.

— Дядь Святогор, — подал голос Тимка, уплетая картошку за обе щеки. — А радиоприемник в кабине опять шумит. Вчера вечером, когда вы спали, я на коротких волнах сигнал поймал. Не наш, не станичный. Гудел кто-то... Будто вычислитель старый пиликает. Морзянкой. Три длинных, три коротких. И снова по кругу.

— Это автоматический маяк, — хмуро пояснила Степанна. — До Катаклизма их по всему Тракту через каждые сто верст ставили. Они от атомных батарей работают. Люди вымерли, железо сгнило, а вычислитель всё шлет сигнал в пустой эфир. Мертвые голоса Прежних. Не обращай внимания, парень.

Снаружи раздался тяжелый, глухой гул. Кто-то постучал обухом топора по бронированной двери модуля.

Святогор мгновенно поднялся. Сунул руку за пазуху, где на поясном кросе покоилась наборная рукоять кладенца — плазменного меча. Металл рукояти с впаянным янтарным чипом был привычно холоден, но внутри скрывалась спящая энергия, способная рассечь хоть сантиметровую сталь, хоть кость суррогата. Он подошел к двери, отодвинул тяжелый кованый засов и отворил створку. Внутрь снова ворвался клуб белого пара.

На площадки трапа стоял атаман Елизар. Высокий, рослый мужик в волчьей дохе, с кустистыми седыми бровями, под которыми заледенели капли пота. За его плечом висел двуствольный нарезной карабин двенадцатого калибра.

— Прогрелись, Ловчие? — сурово спросил атаман, выдыхая густой пар.

— Готовы к выходу, Елизар, — ответил Святогор, переступая порог и выходя на мороз. — Сборы окончены.

Атаман окинул взглядом «Урал-Молот». Грузовик выглядел внушительно, пугающе. Высокий бревенчатый модуль, пропитанный темным варом, смотрелся как передвижная крепость. На крыше грозно возвышался раструб факеломета — тяжелого огнеметного орудия, работающего на смеси солярки и отработки. За ним в бою стоял дед Никифор. Вольфрамовые шипы на шести огромных колесах хищно блестели в лучах скудного утреннего солнца. Красная медь капота, призванная экранировать магию Нави, покрылась тонкой коркой инея.

— Хотите успеть до бурана — выходите сейчас, — жестко сказал Елизар. — Ворота станицы я приказал открыть. За воротами кончается власть станичников и начинается Вольный Тракт. Запомни, Громов: отсюда до самых Саянских отрогов закона нет. Есть Стынь, есть Мора и есть суррогаты. Если встретите на пути другие машины — не ждите пока выстрелят. В Сибири первым бьет тот, кто хочет жить. Слова здесь стоят дешевле патрона.

— Знаем, — лаконично отрезал Святогор. — Спасибо за солярку и кров, атаман.

— Хабар за солярку вы платили честно, золотом и медью, — Елизар протянул тяжелую меховую рукавицу. — Промысел у вас суровый, Ловчий. Пусть Жива хранит ваш мотор, а Ярь не дает замерзнуть крови.

Они крепко пожали руки. Металл кевларовых перчаток Святогора сухо хрустнул на морозе.

Спустя десять минут экипаж занял свои места. Марья поднялась на верхний наблюдательный мостик модуля, закутавшись в тулуп и положив взведенный струномет на бронированный бруствер. Степанна и Тимка остались у буржуйки — пацан следил за показаниями давления воздуха в пневмосистеме по выведенным в модуль манометрам. Дед Никифор, несмотря на ворчание Святогора, уселся на пассажирском сиденье в кабине, держа на коленях тяжелый разводной ключ и масленку.

Святогор опустился в кожаное кресло водителя. Перед ним располагалась массивная латунная панель приборов Прежней Империи. Стрелки датчиков температуры масла и давления воздуха стояли в зеленой зоне. Латунный штурвал с гидроусилителем лежал в руках непривычно легко — пропала та дикая тяжесть, от которой после ста верст пути жилы на руках рвались, а мышцы горели огнем.

Святогор выжал тяжелую педаль сцепления. Вбил первую пониженную передачу. Раздался сухой металлический лязг шестерен. Он утопил педаль газа.

Шестицилиндровый блок рявкнул. Рык мотора отбился от бревенчатых стен станицы, заглушая вой ветра. Вольфрамовые шипы с хрустом вырвали куски синего льда из мостовой. Огромный «Урал-Молот» дернулся, тяжело качнулся на рессорах и покатился к выходу.

Массивные дубовые ворота станицы «Сосновый Брус», окованные стальными полосами, медленно разошлись в стороны. За ними начиналась белая неизвестность.

Заснеженная лента Сибирского Тракта уходила на Северо-Восток через нетронутую, глухую тайгу. Огромные кедры и лиственницы стояли вдоль дороги как молчаливые стражи, увешанные тяжелыми шапками снега. Ни следа человека. Ни дыма, ни отпечатка колеса. Только мертвая, звенящая тишина и завывание ледяного ветра.

Грузовик пересек линию ворот. Шины с хрустом начали резать плотный снежный наст. Дорога на восток была открыта.

Сибирский Тракт не прощал ошибок. Чем дальше «Урал-Молот» уходил на Северо-Восток от станицы «Сосновый Брус», тем глуше и суровее становился мир вокруг.

Дорожная насыпь, возведенная еще в эпоху Прежней Империи, здесь превратилась в узкий каньон среди трехметровых снежных переметов. Огромные сибирские кедры, вымахавшие высотой с пятиэтажный дом, смыкали свои тяжелые, обледеневшие кроны прямо над крышей грузовика, образуя темный, промороженный туннель.

Стынь стояла такая, что лобовое двойное стекло кабины изнутри покрывалось тонким узором инея, несмотря на раскаленные сопла обдува, выведенные от системы охлаждения мотора. Каждые десять верст Святогору приходилось вручную дергать привод тяжелого латунного дворника, сдирая со стекла кристаллы замерзшей эфирной копоти. Скрежет резины по льду противно резал слух.

Дизельный блок работал ровно, без сбоев. В баках плескалась солярка тяжелой фракции — чистая, прозрачная как слеза, очищенная в тиглях Елизара. Гидроусилитель штурвала радовал безупречной мягкостью: двадцатитонная машина послушно отзывалась на малейшее движение водителя, плавно объезжая торчащие из-под льда обломки старых бетонных столбов и промороженные коряги.

— Каково идем, дед? — не поворачивая головы, спросил Святогор, вглядываясь в серую мглу впереди.

Никифор, сидевший справа от него, аккуратно поправил суконный шарф, закрывавший подбородок. Механик время от времени поморщивался — каждый толчок рессор на глубоких колдобинах отзывался острой болью в его стянутых шинами ребрах. Но старик не жаловался. В его заскорузлых руках покоился термос из толстой латуни, обмотанный войлоком.

— Двадцать верст в час держишь — и ладно, — ответил Никифор, отпивая из термоса горячий отвар. — Быстрее нельзя. Под свежим снежком — синий лед. Если трехосник боком понесет, никакие вольфрамовые шипы не спасут. Улетим в кювет — до весны домкратами поднимать будем.

Из медной переговорной трубы, выведенной из жилого модуля прямо к уху водителя, раздался глуховатый голос Тимки: — Дядя Святогор! Степанна просила передать: по кальке до заставы осталось верст пять! А еще на вычислителе приемника фоновый шум растет. Слышите?

Святогор прислушался. В кабине, помимо привычного рокота мотора и шипения пневматических тормозов, действительно появилось нечто новое. Из маленького латунного динамика радиоприемника, закрепленного на потолке кабины, доносился сухой, ритмичный треск. Это не был обычный эфирный шум. Так шуршала Ржавая Пыльца — верный признак того, что где-то неподалеку от Тракта просачивается Навь, или же разлагается старый, не упокоенный Катаклизмом суррогат.

— Слышу, Тимка, — отозвался Святогор в раструб трубы. — Скажи Марье, пусть на крыше глаз не спускает с леса. Механический струномет держит на взводе.

— Есть! — бойко откликнулся юнга, и в трубе щелкнула заслонка.

Никифор протянул Святогору латунный термос: — На, глотни. Степанна туда полыни с шиповником намолотила. Горько, зато кровь разгоняет лучше любой эфирной настойки.

Святогор принял термос одной рукой, не выпускаю латунного штурвала. Глотнул. Обжигающая, терпкая жидкость прокатилась по пищеводу, отогревая занемевшие от постоянного напряжения грудные мышцы. Вкус был отвратительным, но тепло разлилось по телу мгновенно. — Спасибо, дед.