Святогор стоял у переднего правого колеса. Он прижался лбом к обледеневшему медному крылу, слушая дыхание мотора. На Ловчем был надет тяжелый кожаный тегиляй с подкладкой из чесаной волчьей шерсти и вшитыми внутрь кевларовыми пластинами. В руках он сжимал двухфунтовый латунный ключ.

Святогор методично проверял затяжку колесных гаек. Каждая гайка — размером с детскую ладонь. На вольфрамовые шипы, намертво впрессованные в толстую грузовую резину, налипли комья синего льда, но металл держал мертвую хватку. Холод пробивался даже сквозь толстую кожу рукавиц, обжигая пальцы, но Ловчий не обращал на это внимания. Тракт ошибок не прощает. Ослабнет одна шпилька на ледяном серпантине — и двадцатитонный бронеход улетит в пропасть вместе со всем экипажем.

— Не усердствуй, Громов, — донесся с крыльца сухой, с хрипотцой голос. — Шпильку сорвешь — на морозе со слесарным зубилом плясать будешь. Пальцы отморозишь к чертям собачьим.

Святогор поднял голову. На крылечко деревянного терема, держась за резные перила, медленно спускался дед Никифор. На старого механика было больно смотреть. Его лицо осунулось, под глазами залегли темные, почти черные тени, а туловище под засаленной тулупной душегрейкой огибали тугие шины из березовой лучины, стянутые широкими сыромятными ремнями. Месяц назад в завалах слободы ему сломало два ребра, и теперь каждое движение давалось старику через сжатые зубы. Но в глазах мастера, спрятанных за толстыми стеклами очков-луп, горел прежний упрямый, ремесленный огонёк.

— Шпильки добротной имперской ковки, дед. Их только вместе с мостом сорвать можно, — ответил Святогор, но латунный ключ все же отложил на деревянную подножку. — Чего вылез на Стынь? Степанна же велела на нарах лежать, пока печь не протопится в полную силу.

— Степанна твоя — женщина строгая, спору нет, да только в дизелях она как свинья в апельсинах, — проворчал Никифор, тяжело, с одышкой переставляя ноги по обледенелым ступеням. — Я по звуку слышу: гидроусилитель штурвала на холодную подвывает. Масло в бачке загустело. Эфирку в гидравлику подмешивать надо было, пока машина стояла.

Никифор подошел к капоту. Он стянул рукавицу, положил голую, испещренную старыми ожогами ладонь на вибрирующий медный металл и зажмурился. Он слушал мотор так, как лекарь слушает пульс умирающего.

— Нормально идет, — наконец выдохнул старик. Из его рта вырвался густой клуб пара. — Насос качает мягко. Слава Прежним, гидроусилитель с штабного бронехода сняли... Теперь штурвал крутить — одно удовольствие, будто не двадцать тонн брони под рукой, а детская салазка. Радуйся, Святогор. В наше время такой узел — дороже золотого хабара. Сбережешь жилы на руках.

Из тяжелой двери жилого модуля-терема, намертво притянутого стальными шпильками к раме «Урала», пахнуло густым, невероятно уютным теплом. На морозный двор вырвался густой дух заваренных сосновых почек, печеной картошки, топленого сала и горячего дегтя.

Из двери выскочил Тимка. Двенадцатилетний юнга был закутан в перешитый имперский бушлат с загнутыми рукавами. На шее болтался амулет из мамонтовой кости. В руках мальчишка бережно нес двухлитровую медную кружку, от которой поднимался густой, пахнущий травами пар.

— Дядь Никифор! Святогор! Степанна сказала, если через минуту в терем не зайдете — заставит отработку из поддона суконной тряпкой цедить! — звонко крикнул пацан, перепрыгивая через замерзшую лужу. Снег хрустнул под его валенками.

Никифор беззлобно хмыкнул, качая головой. — Ишь, развоевалась путевая бабушка. Пошли, Громов. С ней спорить — себе дороже. Она из нас на морозе пар выбьет, а потом заставит кальки Тракта наизусть учить.

Они поднялись по металлическому трапу в жилой модуль. Тяжелая дверь, оббитая снаружи войлоком и густо пропитанная дегтярно-дубовым варом для защиты от гнили и Нави, захлопнулась. Засовы клацнули. Лютый сибирский мороз остался снаружи.

Внутри терема было сухо, тепло и темно-золотисто от света двух масляных ламп. Пространство было организовано с армейской жесткостью: ни одной лишней детали, всё прикручено или привязано. В центре удушливо жаром дышала чугунная буржуйка. На ее плоском верху булькотел пузатый чайник и шкворчала чугунная сковорода с толстыми пластами соленого сала и сухими ржаными сухарями.

У окна, прислонившись к деревянному брусу стены, сидела Марья. Восемнадцатилетняя девчонка, выросшая в суровых условиях Путевых Постов, была занята делом. На ее коленях лежал тяжелый механический струномет — стальной арбалет с блочной системой натяжения, способный пробить броню легкого суррогата. Марья методично, с пугающей, механической точностью протирала промасленной ветошью стальной трос и проверяла спусковой зацеп. Щелк. Клац. Металл работал идеально.

Рядом с ней стоял тул с тяжелыми срезнями — калеными металлическими стрелами. При появлении Святогора она подняла глаза. В её взгляде не было девичьей кокетливости, страха или слабости. Там была только суровая, выкованная смертельной опасностью надёжность. Марья давно перестала быть жертвой. Она стала стрелком.

— Патрули атамана вернулись с заставы, — произнесла Марья ровным голосом, не прекращая смазывать затвор. — Говорят, на пятом верстовом столбе Ржавая Пыльца с деревьев осыпалась. Значит, Мора ночевала близко к Тракту. Если до полудня не пройдем «Белый Клин», застрянем в заносах.

— Пройдем, — коротко отрезал Святогор, снимая тяжелые верхонки и бросая их на рундук. — Дизель прогрелся. Снарягу перепроверил. Вольфрам на колесах держит мертво.

— Сели за стол, горе-вояки, — раздался властный, не терпящий возражений голос Степанны.

Бывшая путевая обходчица Тракта, женщина шестидесяти лет с лицом, изрезанным глубокими морщинами, как старая карта дорог, выставила на откидной стол деревянные миски. В каждой лежал парной картофель, щедро политый топленым жиром, и по доброму куску сушеного лосиного мяса.

Она подошла к Никифору, без церемоний цапнула его за здоровое плечо и принудительно усадила на лавку. — Сиди, железячник. Опять за ключи на морозе схватился? Я тебе русским языком сказала: ребра срастаться должны в тепле, а не на тридцатиградусном морозе! Тимка, подай деду отвар из багульника.

— Да я только насос послушать... — попробовал упираться Никифор, но Тимка уже ловко сунул ему в руки горячую кружку.

— Пей, дед, — улыбнулся мальчишка, сверкнув белыми зубами на чумазом лице. — Степанна туда еще какой-то целебный корень накрошила. Пахнет как на аптекарском складе в Полисе, зато греет до самых пяток.

Святогор сел напротив Марьи. Взял деревянную ложку, но прежде чем зачерпнуть еду, окинул взглядом тесную, прокуренную, пахнущую дегтем и сосновой хвоей комнату. Здесь, внутри этого бронированного кузова, натянутого на швеллерную раму «Урала», не было чужих. За эти месяцы ада они стали чем-то большим, чем просто экипаж грузовика. Они стали семьей. Калека-механик, знающая каждый метр Тракта старуха, девчонка-стрелок, сирота-связист и он — Святогор из рода Громовых, изгнанник, несущий в своей крови тяжелое наследие и дар Взора Былого.

— Кальки доставала? — спросил Святогор, взглянув на Степанну.

Старуха кивнула на массивный сундук в углу, окованный полосовым железом. На его крышке лежали развернутые «Штабные Кальки Заполярного Тракта» — добытые из разбитого имперского бронехода ценнейшие карты, начерченные тушью на плотной вощеной бумаге.

— Доставала, — вздохнула Степанна, вытирая руки о засаленный брезентовый передник. — За «Сосновым Брусом» Тракт идет прямо на Северо-Восток. Пятьдесят верст сплошной тайги, потом будет заброшенная Застава №7. В документах она числится как «Автоматический пропускной рубеж Гвардейского Корпуса». Если гермозатвор опущен — придется поворачивать или пробивать бетон. Но в лоции на полях отмечено, что там был аварийный сброс гидравлики.

— Пробьем или откроем, — спокойно проговорил Святогор, отправляя в рот кусок жесткого, соленого мяса. Жевать приходилось долго. — Назад дороги нет. Наш путь — вольные Сибирские Земли.