Вакула окинул взглядом всю команду: старого механика с забинтованными ребрами, суровую старуху-обходчицу, молодого водителя со стальным взглядом и девчонку-стрелка, дежурившую у трапа. Офицер понял: перед ним не разбойники и не беглые каторжники. Это был настоящий, спаянный кровью и трудом экипаж Тракта.

— Пошлина за транзитный проезд через земли Ангарского Союза — пятьдесят литров чистой солярки или эквивалент в металле, — ровно произнес Вакула. — Плюс санитарный сбор за обработку шлюза — десять рублей серебром или две единицы исправного хабара Прежней Империи.

Степанна поставила сундучок на капот грузовика и откинула крышку. Внутри, уложенные в сухую суконную ветошь, блеснули три тяжелых медных тигля с очищенной красной медью, извлеченной из подземных складов Каменных Рёбер, и две нераспакованные имперские радиолампы в заводской запарафиненной бумаге.

Инспектор при виде радиоламп аж присел от неожиданности, осторожно потянув к сундучку пальцы в нитриловой перчатке: — Лампы... Вычислительные вакуумные триоды серии «Север»... Живые! Небитые! Сотник, да эти две лампы для нашей узловой радиостанции — дороже тонны угля!

Вакула посмотрел на хабар, затем на Святогора. Жесткие морщины на лице сотника немного разгладились.

— Хабар принимается, — отрезал Вакула. — За санитарный сбор и транзит посчитано с лихвой. Солярку из ваших баков цедить не будем — видать, вам самим на северных перевалах каждый литр пригодится.

Сотник достал из планшета плотный лист пергамента с гербом Ангарского Союза, макнул деревянную перьевую ручку в пузырек с черным лаком и размашисто расписался. Затем достал массивную латунную печать, разогрел её над спиртовкой инспектора и с силой прижал к нижней части документа. Красный сургуч вспыхнул и застыл тяжелым оттиском.

— Держи, Святогор Громов, — Вакула протянул пергамент водительской руке. — Это «Проездная Грамота Ангарского Союза». Срок действия — трое суток. Грамота дает право на бесплатную стоянку на Гильдейском Постоялом Дворе в Посаде, покупку угля, запчастей и солярки по государственным расценкам. Но помни: закон в Посаде суровый. Оружие в кабаках не оголять, на улицах из пневматики не палить, смуту не сеять. За нарушение — клеть на морозе или работы на угольных шахтах.

— Мы пришли торговать и чиниться, сотник, а не воевать, — ответил Святогор, забирая грамоту.

— Вот и ладно, — Вакула коснулся пальцами козырька фуражки. — Открыть внутренние ворота! Пропустить грузовой поезд «Урал-Молот» в Ангарский Посад!

Тяжелые стальные створки на противоположной стороне шлюза со скрежетом и шипением гидравлики начали медленно раздвигаться в стороны.

Святогор поднялся в кабину, повернул ключ зажигания. Шестицилиндровый дизель взревел, наполняя бункер густым, уверенным басом. «Урал-Молот» плавно тронулся с места и покатил выезжать из темного шлюза навстречу огням, дымам и гулу настоящего Сибирского Города-Завода.

Ангарский Посад встретил экипаж гулом, огнями и тяжелым, плотным дыханием промышленной Сибири.

Как только «Урал-Молот» миновал открытые ворота санитарного шлюза, перед выжившими открылась панорама грандиозного города-завода. Он располагался в глубокой, защищенной от ветров котловине у незамерзающей, парящей на сорокаградусном морозе реки Ангары. Вместо снегов и мертвой тишины тайги здесь бушевала людская и механическая жизнь.

Над деревянными и бетонированными крышами посада поднимались десятки кирпичных и чугунных труб, извергавших густые столбы каменноугольного и сланцевого дыма. Вдоль бревенчатых настилов улиц на высоких деревянных столбах горели фонари, работавшие на подведенном сланцевом газе — их ровный, зеленовато-желтый свет выхватывал из морозного тумана клубы пара, валившие от работающих паровых тягачей и скотных обозов.

Где-то в низине, у саранских доков, с ритмичным, сотрясающим мерзлую землю гулом работал трехтонный паровой молот: ТУК... ТУК... ТУК... Этот тяжелый, равномерный пульс промышленности отдавался вибрацией даже в рулевой колонке грузовика.

На улицы посада «Урал-Молот» выехал с особым достоинством. Местные жители — рабочие в тяжелых кожаных фартуках поверх тулупов, купцы в лисьих шубах и путевые извозчики — расступались, провожая трехосный бронеход уважительными, а то и откровенно завистливыми взглядами. Полноприводный имперский дизель, подкованный вольфрамовыми шипами и защищенный дегтярным варом, выглядел среди местных паровых колымаг настоящим хозяином дорог.

— Вот это размах... — прошептал Тимка, прильнув к заиндевевшему стеклу кабины. Пацан с открытым ртом разглядывал двухэтажные деревянные терема гильдий, под навесами которых висели настоящие электрические гирлянды из матовых ламп. — Дядь Святогор, тут даже улицы часами пахнут! И вон там... смотрите! Паровой трактор угляру возит!

— Это Ангарский Союз, парень, — с гордостью за сибирских мастеров отозвался дед Никифор. — Тут уголек из-под земли дерут, а руду в тиглях плавят без перерыва. На этих заводах пол-Тракта держится. В Московии о таких гидравлических молотах только в архивных книгах читают.

Согласно проездной грамоте, Святогор направил машину к Гильдейскому Постоялому Двору «Ангарский Якорь». Это был обширный, укрепленный двор, обнесенный частоколом из толстенных лиственничных бревен. Внутри располагались теплые боксы для техники, отапливаемые подземными паровыми магистралями от городской котельной, и большой двухэтажный бревенчатый заезжий дом.

Дежурный гильдейский смотритель — усатый старик в суконном кафтане с латунными пуговицами — встретил грузовик у ворот, придирчиво проверил сургучную печать на грамоте Вакулы и указал на крытый бревенчатый бокс №4.

— Заводи бронеход в тепло, Ловчие, — густым басом проговорил смотритель. — В боксе пол с подогревом, солярка в баках за ночь не запарафинится. Вода из водопровода чистая, кипяток круглосуточно.

Святогор завел «Урал-Молот» под высокий навес бокса. Когда глухие деревянные ворота закрылись за кормой, а дизельный блок наконец заглушили, в помещении воцарилась непривычная, сухая благодать. От пола действительно веяло приятным жаром подземных паровых труб. С медной обшивки грузовика закапала оттаявшая вода, а в воздухе запахло сухой сосновой стружкой, горячим каменноугольным дымом и вареным солодом.

— Все, приехали... — выдохнул Святогор, откидываясь на спинку кожаного кресла. Впервые за долгие недели беспрерывного напряжения, боев и лютой Стыни можно было выдохнуть, не ожидая удара в спину.

Спустя полчаса весь экипаж переместился в подсобное крыло постоялого двора, где размещалась настоящая сибирская баня. Для людей, прошедших ад Заполярных Копей и промороженный Тракт, это было истинным спасением. В парной, срубленной из столетней смолистой лиственницы, удушливо жарко пылала огромная чугунная печь, заваленная речными голышами.

Святогор и Никифор сидели на верхнем полке. Дед Никифор с наслаждением кряхтел, когда Святогор осторожно, чтобы не повредить срастающиеся ребра, парил его березовым веником, вымоченным в кипятке с сушеной мятой.

— Ох-х-х... каково идет, Громов... — кряхтел старый механик. По его сутулой, покрытой старыми шрамами от окалины спине струился пот. — Весь холод из костей выгоняет... Я уж думал, так с замороженными потрохами до конца дней и проезжу. Спасибо тебе, парень.

— Тебе спасибо, дед, — ответил Святогор, хлеща веником по раскрасневшимся плечам старика. — Если б не твой факеломет и не сноровка у гидравлики на заставе — лежать бы нам сейчас под снегом.

В соседнем женском отделении слышался плеск воды и смех Марьи с сочными присказками Степанны. А из предбанника доносилось счастливое сопение Тимки, которого смотритель отпоил квасом и отправил остывать на деревянную лавку.

После бани весь экипаж собрался в малой трапезной заезжего дома. Большой дубовый стол был накрыт с сибирской щедростью. На глиняных блюдах дымилась запеченная в сухарях ангарская стерлядь, лежали горки горячего отварного картофеля с укропом, кружочки соленого шпика с чесноком, пышный ржаной хлеб и пузатый медный самовар с крепким сбором из иван-чая и сушеной брусники.