После ста пятидесяти верст звенящего, дикого молчания Сибирский Тракт начал меняться.

Заснеженная тайга, где раньше царили только Стынь, Мора да промерзшие доты с суррогатами, постепенно уступала место признакам сурового человеческого уклада. Сначала исчезли трехметровые снежные переметы: дорожная насыпь была регулярно и аккуратно расчищена тяжелыми имперскими путевыми плугами. Бетонное полотно блестело чистотой.

По обеим сторонам Тракта выстроились строгие ряды деревянных столбцов с фарфоровыми изоляторами, между которыми тянулись тугие, звенящие на морозе медно-жильные провода связи. Ветер гудел в них, как в струнах исполинского инструмента.

На восьмидесятом верстовом столбе «Урал-Молот» миновал первый бетонированный дот. Но в отличие от заброшенных имперских развалин, этот был жив.

Из его узкой амбразуры пахнуло дымом каменноугольной гари, над плоской крышей поднимался ровный столб пара, а на обледенелом куполе крутился латунный отражатель флюгера. У входа стоял человек в тяжелом полушубке поверх наплечников из вороненой стали. Он держал наперевес короткий нарезной карабин с паровым накопителем. При виде тяжелого грузовика постовой не бросился к пулемету, а лишь поднял сигнальный флажок из красного сукна, приветствуя и обозначая: дальше начинается подконтрольная земля.

Зона беззакония кончилась. Впереди лежали территории Ангарского Путевого Союза — одного из немногочисленных Сибирских Воеводств, сумевших после Катастрофы сохранить тяжелую промышленность, паровые машины и суровый путевой закон.

В кабине «Урала-Молота» стоял ровный гул пятилитрового дизеля. Гидроусилитель штурвала работал тихо и послушно, позволяя Святогору вести шеститонную машину одной рукой.

— Начинается... — проворчал Никифор, поправляя суконный шарф на шее. Механик чувствовал себя лучше: травмированные ребра, стянутые лучинными шинами, уже не отзывались дикой болью на каждом ухабе, а горячий отвар Степанны сбавил воспаление. — Теперь, Громов, держи ушки на макушке. В диких землях всё просто: увидел тварь — стреляй, увидел разбойника — дави колесами. А у Ангарцев свой закон. У них тут сотники, гильдейские целовальники да санитарные инспекторы. Каждый норовит в бак заглянуть да хабар пересчитать.

— Закон лучше хаоса, дед, — спокойно ответил Святогор, следя за дорогой. — При законной власти можно солярку задешево выторговать, запчасти достать да колеса отбалансировать. А от инспекторов откупимся. У нас в кузове хабара из Копей еще на три таких грузовика хватит.

Из переговорной трубы донесся звонкий голос Тимки: — Дядя Святогор! Смотрите в окно! Там радиомачта! Настоящая, высокая! И приемник в модуле больше не трещит Ржавой Пыльцы, там марши передают!

Святогор взглянул правее. За верхушками заснеженных сосен действительно поднималась ажурная стальная мачта высотой метров в пятьдесят. На ее вершине горел яркий дуговой фонарь, рассылающий вокруг синеватые электрические лучи, а от растяжек разило густым озоном. На этой земле Навь давили не только свинцом, но и постоянным фоном электрических разрядников.

Медный люк из модуля отворился, и в кабину выглянула Степанна. В руках старуха держала плотную кожаную папку, перетянутую ремешком — там хранились кальки, старые путевые свидетельства Прежней Империи и архивные выписки.

— Святогор, — Степанна положила промасленную рукавицу на плечо водителя. — Когда у Заставы встанем — разговор веди строго, но без спеси. Ангарцы — народ гордый. Они себя последними хранителями Сибирского Порядка считают. Полномочий у них много, а соображают сурово. Если увидят наш плазменный кладенец или штабные кальки — могут попытаться изъять на нужды Воеводства. Скажешь, что мы — независимый армейский патруль спецсвязи, идем по литерному маршруту на Северо-Восток.

— Понял, Степанна, — кивнул Святогор. — Документы в порядке?

— Все печати на месте, — старуха улыбнулась сдержанной, гордой улыбкой. — Я еще в бытность обходчицей научилась имперские бланки так заполнять, что ни один гильдейский дьяк не подкопается. Жалко только, солярки за досмотр содрут немерено...

Из модуля пахнуло свежевыпеченным ржаным хлебом. Покуда машина шла по ровному Тракту, Степанна успела замесить тесто и испечь на плоской крышке буржуйки пару пышных караваев. Из проема вынырнул Тимка, держа на деревянной дощечке еще парящий, ноздреватый сухарь, щедро натертый чесноком и политый соленым жиром.

— На, дядь Никифор, перекуси, — мальчишка заботливо сунул дощечку старику. — А то вы с самого утра только свой полынный отвар цедите.

Никифор взял ломоть, вдохнул чесночный аромат и зажмурился от удовольствия: — Эх, пацан... Кабы не ты со Степанной, мы со Святогором на одном тигельном сале да солярке давно бы желудки сожгли. Золотые у тебя руки, Тимка.

— Это Степанна пекла! Я только чеснок давил! — смущенно отмахнулся юнга, но по его сияющему лицу было видно, как ему дорога эта суровая, скупая на похвалу мужская забота.

Марья оставалась на верхнем мостике, но теперь её струномет лежал в чехле. Девчонка просто стояла у бронированного бруствера, подставив лицо морозному ветру. После постоянного ожидания атаки тварей, после тёмных кошмаров подземелья, этот чистый, расчищенный Тракт, пахнущий угольным дымом и выпечкой, казался настоящим чудом.

Спустя две версты Тракт уперся в ущелье между двумя высокими гранитными скалами. И здесь возвышалась Главная Застава Ангарского Союза.

Это было монументальное зрелище. Скалы соединяла трехэтажная бетонированная стена толщиной не меньше пяти метров. По верху стены тянулся крытый бруствер с амбразурами, из которых торчали черные жерла тяжелых паровых пушек и пневматических факелометов. В центре стены возвышались двустворчатые стальные ворота, окованные толстым полосовым железом. Из огромных выхлопных труб по бокам ворот с оглушительным шипением вырывались столбы белого пара — работали стационарные гидравлические приводы, державшие многотонные ворота.

Перед заставой дорога раздваивалась на три полосы, разделенные массивными бетонными тумбами. На въезде стояли сигнальные семафоры с горящими красными линзами.

— Стой! Сбросить ход! — взревел из огромного латунного репродуктора на стене сиплый, механически усиленный голос. — Водитель грузового поезда! Встать на средней полосе! Двигатель не заглушать, из кабины не выходить до прибытия досмотровой команды! При попытке маневра — огонь на поражение!

Святогор плавно выжал сцепление и нажал на тормоз. «Урал-Молот» остановился точно у красной черты, выведенной масляной краской на снегу. Пневматическая система стравила воздух с громким шипением: пш-ш-ш. Дизель перешел на тихий, ровный холостой ход.

Из ворот заставы через малую калитку высыпала досмотровая группа — с десяток человек.

Внешний вид ангарцев внушал уважение. Это были не станичники в разномастных тулупах и не оборванные копатели. Солдаты Союза носили одинаковые шинели из толстого сукна темно-серого цвета с латунными пуговицами, поверх которых были надеты стеганые нагрудники с зашитыми стальными пластинами. Лица людей закрывали зимние противогазные маски с двойными стеклами и дыхательными клапанами — защита от возможного заноса Ржавой Пыльцы. В руках они держали короткие нарезные карабины с большими дисковыми магазинами и пневматическими пиками.

Возглавлял группу рослый офицер в длиннополой бекеше с каракулевым воротником и широкой офицерской фуражке с латунной кокардой Ангарского Союза — скрещенными молотом и гаечным ключом под крыльями имперского орла. На боку офицера в кожаной кобуре висел тяжелый револьвер с широким барабаном.

Солдаты сноровисто, без лишнего шума оцепили «Урал-Молот». Двое встали сзади, взяв под прицел трап жилого модуля, еще двое перекрыли выхлопную трубу специальным улавливателем, проверив цвет и запах отработанных газов.

Офицер подошел к кабине водителя, поднялся по металлическим ступеням подножки и постучал кожаной верхонкой в боковое стекло.