— Назад, Громов! Ложись! — проревел сверху Никифор.

Дед, напрочь забыв про адскую боль в стянутых шинами ребрах, уже взобрался на верхний мостик модуля. Старик навалился грудью на поворотную станину тяжелого факеломета и рванул пусковой вентиль.

УХ-Х-Х-Х!

Из широкого медного раструба с оглушительным свистом вырвалась двадцатиметровая струя горящей отработанной смолы, щедро разбавленной эфирной соляркой. Огненный вал с ревом накрыл наступающих из тумана суррогатов.

На морозном сибирском воздухе адская смесь горела ослепительно-оранжевым, густым и липким пламенем. Мгновенно запахло паленой костью, кипящим солидолом и жженой резиной. Твари, объятые огнем, закружились по снегу. Навь не чувствовала боли, но огонь разрушал физическую структуру их тел — внутренние пневматические шланги и промерзшие сухожилия лопались от температуры с сухим, хлопающим треском.

Справа из тумана выскочил второй суррогат. Это было уродливое обличье имперского солдата, чьи ребра и позвоночник Навь намертво сварила с несущим швеллером гусеничной тележки. В его обрубке руки был зажат тяжелый, покрытый бурой ржавчиной штык-нож. Тварь лязгала траками по бетону, заходя Святогору во фланг.

Святогор мгновенно вскинул левую руку. Включился пневматический наруч.

ХЛОП!

Закаленный стальной гарпун на пятиметровом тросе вылетел из направляющей. Трехзубый коготь с влажным хрустом пробил костяную грудину суррогата, намертво застряв в позвоночнике. Святогор тут же нажал рычаг сброса барабана, натянул трос и, раздув в груди Ярь, с дикой силой дернул на себя.

Двухсоткилограммовую тварь оторвало от земли и швырнуло прямо под поднимающуюся стальную решетку гермозатвора заставы.

КРАК!

Многотонная стальная секция, медленно ползшая вверх, своей нижней кромкой обрушилась на суррогата. Имперская сталь сокрушила гибрид в плоское месиво из искореженного металла, гусеничных траков и замерзших костей. Черная кровь брызнула на бетон.

— Святогор! В машину! Проход открыт! — звонко закричала Марья с крыши. Девчонка действовала как заведенный механизм: натяжка ворота, болт в ложе, прицел, выстрел. Она методично, раз за разом, отправляла тяжелые срезни точно в линзы вычислителей и открытые гидравлические узлы тех тварей, что пытались вырваться из огня Никифора.

Из кабины «Урала-Молота» вырвался оглушительный, победный рык пятилитрового дизельного блока. Тимка успел проскочить в кабину и подать питание на стартер. Шестицилиндровый двигатель забился в бешеном, ровном ритме, выбивая из выхлопной трубы густые клубы сизого дыма.

Вольфрамовые шипы на шести огромных колесах с хрустом въелись в синий лед Тракта. Трехосный исполин дернулся и тяжело покатился вперед.

Святогор на ходу погасил кладенец. Золотисто-синее лезвие втянулось в гарду. Ловчий сунул рукоять за пояс и в два длинных прыжка взлетел по трапу на подножку кабины. Он выжал защелку двери, ввалился на водительское сиденье и с силой захлопнул за собой тяжелую бронированную створку.

— Никифор, Марья — внутрь! — гаркнул Святогор, перехватывая латунный штурвал обеими руками.

Гидроусилитель сработал мягко, с легким шипением. Святогор крутанул руль, направляя двадцатитонный грузовик прямо в узкий проем под поднявшимся гермозатвором.

Горящие твари Нави, слепо повинуясь инстинкту энтропии, бросались под колеса, пытаясь перерезать дорогу. Но шеститонная машина, закованная в кованую сталь и подкованная вольфрамом, шла напролом.

ХРУСТ! УДАР!

Огромные грузовые шины с маху переехали двух полыхающих суррогатов. Тяжелый медный бампер, усиленный имперским швеллером, снес остатки нападавших, с влажным хрустом вмяв их в бетонированный бык заставы. Из-под колес летели снопы искр, брызги черного масла и крошка разбитого льда.

«Урал-Молот» проскочил под скрежещущей решеткой Заставы №7. Верхний деревянный брус жилого модуля едва зацепил стальной край затвора. Раздался громкий скрежет, на дегтярном покрытии терема осталась глубокая белая царапина, но машина даже не замедлила ход.

Грузовик вырвался на вольный простор за заставой.

Святогор утопил тугую педаль газа в пол. Дизель взревел на пределе оборотов. Трехосный исполин, яростно рассекая глубокий снег, понесся дальше на Северо-Восток. Позади остались объятые пламенем твари, серый клубящийся туман Моры и мертвая имперская граница.

Через тридцать верст непрерывной, бешеной гонки Сибирский Тракт выровнялся. Серая туча Моры осталась далёко за спиной, не сумев догнать мчащуюся на чистой эфирной солярке машину.

Окружающая тайга снова стала спокойной, величественной и глубокой. Снег укрывал вековые кедры ровным, пушистым покрывалом. С неба, сквозь разрывы свинцовых туч, проглянули первые синеватые сумерки сибирского вечера. Ветер утих.

Святогор плавно сбросил газ, переведя мотор на ровный, крейсерский ход. Машина шла тихо, приятно покачиваясь на неровностях дороги. Вольфрамовые шипы ритмично и успокаивающе похрустывали по синему льду: хрр-хрр-хрр.

В кабине пахло разогретым гидравлическим маслом, горячим металлом печки и остывающим плазменным эфесом.

Сзади щелкнул замок, и в кабину через люк перебрался дед Никифор. Старик выглядел измотанным, его лицо побледнело от боли в натруженных ребрах, но на губах играла скупая, безмерно удовлетворенная ухмылка. Он тяжело опустился на пассажирское кресло и сразу достал из кармана засаленную тряпицу, тщательно вытирая копоть с пальцев.

— Ну, Громов... — выдохнул старик, переводя дыхание и откидываясь на спинку. — Скажу я тебе... Так мы с тобой всю Сибирь насквозь пропрем. Никакая Навь не удержит. Зверь у нас, а не машина.

— Ребра как? — коротко спросил Святогор, не отрывая глаз от заснеженной дороги.

— Поболят и перестанут. Степанна сейчас опять меня своим багульником поить будет, — Никифор хмыкнул, но в его голосе звучала глубокая теплота. — Главное — заставу прошли. Механика на затворе древняя, да рабочая. Прежние умели строить... На века лили.

Из медной переговорной трубы раздался требовательный голос Степанны: — Святогор! Никифор! Заходите в терем, ужинать пора. Тимка уже кашу из чугунка раскладывает. Марья чай заварила. Нечего на пустой желудок баранку крутить!

— На ходу поедим, — отозвался Святогор в раструб. — Дорога ровная, сбавлять ход нельзя. Мора может и по верхам обойти. Никифор, подменишь за штурвалом минут на десять, пока я каши перехвачу?

— Обижаешь, Громов, — старик с готовностью положил промасленные рукавицы на латунный штурвал. — Управлюсь. С гидроусилителем теперь и калека справится. Иди, поешь.

Святогор передал управление деду, поднялся с кресла и пролез через узкий люк в жилой модуль.

Внутри деревянного терема стоял благодатный, спасенный от сибирского холода мир. Чугунная буржуйка гудела от сухих сосновых дров, распространяя ровный, краснеющий жар. На откидном столе стояли глубокие деревянные миски с горячей гречневой кашей, щедро сдобренной шкварками соленого сала. В эмалированном чайнике закипал свежий сбор с брусничным листом.

Тимка сидел у печки, аккуратно протирая ветошью латунные гильзы. Завидев Святогора, мальчишка мгновенно встрепенулся, его глаза засияли: — Дядь Святогор! Видели, как я лом на затворе держал? Не струсил! И дизель с пол-оборота пустил!

Святогор подошел к пацану, взъерошил его мокрые от пота волосы и сурово, но тепло сказал: — Видел. Мужиком растешь, Тимка. Без тебя мы бы этот штурвал до ночи крутили. Хватка у тебя правильная.

Мальчишка просиял так, будто ему подарили самый дорогой хабар с имперского склада. Он гордо выпятил грудь и снова принялся тереть гильзу.

Марья, сидевшая у окна, подала Святогору большую миску с кашей и глубокую деревянную ложку. — Ешь, — тихо сказала она, присаживаясь рядом на лавку. Девушка уже сняла тяжелый тулуп, оставшись в легкой кольчужной рубахе. — Впереди глухие места. По калькам Степанны, до следующего путевого поста — не меньше ста пятидесяти верст сплошного леса.

— Доедем, — ответил Святогор, зачерпывая парную кашу.