— Тебе спасибо, Громов, — тихо, без привычного ворчания проговорил Никифор, глядя перед собой на глухую заснеженную дорогу. — За парня спасибо. За Тимку. Кабы не ты тогда в Копях... сгнил бы пацан в рабской клети. А теперь — гляди: связист, механик растет. Руки из правильного места растут, железо чувствует.

— Мы одна команда, Никифор. Одна семья, — просто ответил Святогор. — В этом мире выжить можно только вместе. По одиночке на Тракте только твари живут.

Никифор коротко кивнул. В этом молчаливом жесте старого механика было больше благодарности и уважения, чем во всех пышных речах московских бояр.

Спустя пятнадцать минут тайга внезапно расступилась. Дорога уперлась в грандиозное сооружение Прежней Империи. Это была Застава №7 — мощная фортификационная система, перекрывавшая весь каньон между двух высоких гранитных скал. Огромные бетонные арки, покрытые глубокими трещинами и многолетней наледью, возвышались метров на десять. В центре проезда, зажатая между бетонированными быками, опустилась массивная стальная решетка-гермозатвор.

Толстые стальные балки гермозатвора, шириной в человеческую ногу, сплошь покрылись толстой коркой синего льда и рыжими пятнами древней ржавчины. Проезда не было. Слева и справа — крутые, непахнущие жизнью гранитные кручи, заваленные упавшими вековыми деревьями. Объехать заставу на тяжелом грузовике было физически невозможно.

Святогор выжал сцепление и плавно нажал на педаль тормоза. «Урал-Молот» остановился в пятидесяти шагах от затвора. Пневматика стравила избыток воздуха с громким, шипящим звуком: пш-ш-ш. Дизель перешел на ленивый, тихий холостой ход.

Из модуля донесся стук — это Марья спустилась с верхнего мостика и разомкнула внутренний люк. — Пути нет? — спросила она, появляясь в проеме за спиной Никифора. В руках девчонка сжимала струномет, на плече висел запасной натяжной ворот. — Заперто, — ответил Святогор, заглушив двигатель.

В кабине мгновенно наступила звенящая, давящая на уши тишина. Лишь сопел остывающий выхлопной коллектор да потрескивал на морозе металл. — Гермозатвор опущен. Автоматика мертва до Катаклизма. — Придется пилить? — нахмурился Никифор. — Тут сталь московской ковки, литая. Мы всю солярку в тиглях сожжем, пока хоть одну секцию паяльными лампами срежем.

— Не надо пилить, — Святогор поднялся с кресла и надел тяжелые верхонки. — Посмотрю сам. Сидите в машине. Марья — на крышу, к факеломету. Если из лесу кто дернется — бей без предупреждения.

Он вышел из кабины на лютый мороз. Стынь тут же обжгла лицо. Иней мгновенно укрыл ресницы. Святогор подошел к корме, достал из инструментального ящика тяжелый трехгранный лом и направился к заснеженному гермозатвору. Снег громко хрустел под вольфрамовыми шипами его сапог. Каждые несколько шагов он останавливался, прислушиваясь. Тайга молчала, но это было нехорошее молчание. В воздухе явственно пахло озоном и жженой костью — так пахнет Ржавая Пыльца, когда Мора подступает близко.

Святогор подошел к левому бетонному быку заставы. Огромная монолитная стена была сплошь укрыта двухметровым слоем слежавшегося снега и наплывами наледи. Где-то здесь, судя по имперским калькам, должен был находиться ручной привод гидравлики. Но где именно под этой ледяной броней? Вырубать весь бетон ломом на сорокаградусном морозе потребовало бы целого дня. У них не было этого дня. Мора настигала.

Святогор прислонился спиной к холодному бетону. Закрыл глаза. Снял правую рукавицу, приложив голые пальцы к промороженному камню. Холод обжег кожу, но он даже не вздрогнул. Он начал закручивать внутреннее дыхание Яри — древнюю физиологическую практику Громовых, поднимающую жизненную силу Живы из глубины тела. Дыхание стало медленным, редким. Сердце застучало тяжело, гулко, как поршень дизеля: один удар в три секунды. Кровь в жилах закипела, отгоняя Стынь.

И тогда включился Взор Былого. Мир перед его закрытыми глазами вспыхнул и перестроился. Когда Святогор распахнул веки, окружающий пейзаж изменился. Мрачная, обледенелая руина Заставы №7 наложилась на прозрачный, серебристо-голубой фантомный слой того, как это место выглядело до Катастрофы, в расцвете Прежней Империи. Святогор видел оба мира одновременно. Настоящее: занесенная снегом тишина, ржавая решетка, лед. И фантомное прошлое: над заставой шумно стравливали белый пар медно-латунные трубопроводы, на массивных арках горели яркие электрические фонари. По бетонному перрону перед заставой двигались прозрачные, как дым, серебристые силуэты имперских солдат в длиннополых шинелях с латунными пуговицами и тяжелобронированных инженеров в закрытых шлемах.

Святогор знал жесткие границы своего дара. Он был лишь молчаливым наблюдателем. Он не мог заговорить с этими серебристыми призраками, не мог дотронуться до них — его рука просто прошла бы сквозь прозрачное тело имперского офицера, не почувствовав даже тепла. Он не мог изменить то, что произошло десятки лет назад. Но он мог видеть механиков и логику Прежних.

Один из призрачных инженеров — рослый мужчина с планшетом из латуни — подошел к левому быку арок. Именно туда, где стоял Святогор. Ловчий замер, затаив дыхание. Призрачный инженер прошел буквально сквозь него — бесплотная серебристая тень обдала лишь легким озоновым ветерком. Инженер наклонился к основанию бетонированной стены, отодвинул секретную стальную заслонку, скрытую в нише под чугунным барельефом имперского орла, и потянул на себя длинный бронзовый рычаг аварийного сброса гидравлики. В фантомном прошлом громко зашипели клапаны, и серебристая решетка затвора с тяжелым гулом начала подниматься вверх.

Взор Былого угас. Святогор судорожно вздохнул. Внутреннее дыхание Яри отпустило его, сердце возобновило обычный ритм. На губах выступила капелька крови от перенапряжения — дар Громовых всегда брал свою цену физической усталостью. Он вытер губу тыльной стороной ладони и посмотрел на то место, где в прошлом стоял инженер. В настоящем времени никакого барельефа видно не было. Там висела суровая, полутораметровая глыба синего льда, под которой угадывались контуры бетонной ниши. Но теперь Святогор точно знал, куда бить.

Он вернулся к «Уралу-Молоту». Никифор выглянул из кабины, беспокойно всматриваясь в его лицо: — Нашел что, Святогор? — Нашел, — Святогор взял из кузова тяжелую паяльную лампу на бензиново-эфирной смеси и тигельные клещи. — Ручной спуск гидравлики под левым быком. Замерз намертво. Тимка! Бери второй лом и паяльную лампу. Никифор, оставайся у штурвала. Нам нужно отогреть клапан, пока Мора не накрыла заставу.

— Я с вами! — Тимка уже спрыгивал с трапа, держа в руках тяжелые суконные рукавицы и железный бак с эфиром. — Я быстро, дядь Святогор! Из леса, огибавшего заставу, донесся отчетливый, сухой треск ломающихся веток. В морозном воздухе медленно закружились первые хлопья Ржавой Пыльцы.

Гудящий голубой факел паяльной лампы вырвался из латунного сопла с сухим, свистящим ревом. Запах перегретого эфира, керосиновой гари и плавленого минерального жира мгновенно перебил морозную свежесть Стыни. Святогор стоял у основания левого бетонного быка Заставы №7, направляя пламя прямо на мутную полутораметровую толщу синего льда. Лед не таял — он трескался с громким, похожим на сухие выстрелы треском, капал мутной водой и тут же на лету превращался в пар, поднимаясь к бетонированному своду плотной белой тучей.

— Не торопись, Громов! — крикнул дед Никифор, хромая вокруг с тяжелым скребком и железной щеткой. Не удержись старик в кабине, вылез-таки помогать, несмотря на забинтованные березовыми шинами ребра. — Не лей пламя в одну точку! Бетон до Катаклизма хоть и на века месили, да от резкого перепада его разорвет, как гнилую тыкву. Води соплом по кругу! — Понял, дед! — откликнулся Святогор, перехватывая рукоять нагревшейся лампы.

Рядом, въедаясь трехгранным ломом в подтаявший лед, орудовал Тимка. Мальчишка работал ревностно, отчаянно. Из-под его меховой шапки валила испарина, нос и щеки покраснели от мороза и жара лампы, но он не останавливался ни на секунду. — Дядь Святогор, гляди! — радостно выкрикнул пацан, когда очередной пласт синего льда с грохотом отвалился и рухнул в снег. — Железо показалось!