Степанна орудовала у лавки с невероятной, жесткой ловкостью старожила Тракта. В ее движениях не было суеты, только холодный, выверенный десятилетиями опыт.

— Тимка, живо неси глиняную миску с гусиным салом! — отдавала приказания старуха, сбрасывая с девочки обледенелые лохмотья. — Марья, отвару из сосновых почек нацеди! Быстро! Никакого кипятка на отмороженные руки и ноги, не то кожа чулком слезет!

Марья сидела на коленях перед лавкой. Девушка бережно, обеими руками держала замерзшие, белые как мокрый мел пальцы девочки. Она аккуратно, медленно растирала их суконной тряпицей, смоченной в теплой воде. Марья знала: резкие, сильные движения сейчас разорвут мелкие сосуды и приведут к гангрене.

— Держись, милая... Держись, маленькая... — шептала Марья, и ее обычно суровый, металлический голос дрожал от сдерживаемых слез. — Все позади. Тебя больше никто не ударит. Никто на мороз не выгонит. Мы здесь.

Девочка медленно, с усилием распахнула веки.

В полумраке терема, освещенном лишь отсветами пламени из поддувала печи, ее разноцветные глаза — один прозрачно-серый, как горный лед, другой темно-янтарный, как ружейное масло — казались невероятно большими и испуганными. Она посмотрела на Марью, потом на склонённого над ней огромного Святогора, на Тимку, который бережно сунул ей под голову свернутый суконный валик.

— Вы... вы из Полиса?.. — едва слышно, разбитым, сиплым шепотом спросила девочка, пытаясь отодвинуться к стене. — Вы меня... на органы заберете?..

— Какие еще органы, дуреха, — ласково, по-матерински проворчала Степанна. Старуха осторожно смывала теплым масляным раствором запекшуюся кровь с её рассеченного лба. — Мы Ловчие. Экипаж «Урала-Молота». Вольные люди Тракта. Никто тебя не тронет. Пей давай.

Марья поднесла к посиневшим губам девочки эмалированную кружку с тёплым, пахнущим хвоей и брусничником отваром. Девочка сделала первый, судорожный глоток. Горячая жидкость пролилась внутрь, отогревая замерзшие внутренности. Из ее глаз снова выкатились две крупные, чистые слезы, оставляя светлые дорожки на испачканных сажей щеках.

— Мен... меня Радкой зовут... — тихо выдохнула она, опадая на тулупы от накатившей слабости. — Отец мой... знахарем был. Михей-кузнец его позвал, когда у него нога от мокричной гнили почернела. Отец ногу резал, дегтем зажег, отваром чемерицы отпоил... Ногу спас, а сам... сам Мору от него подцепил. Споры в легкие пошли. Задохнулся через три дня.

Святогор опустился на корточки рядом с лавкой, чтобы его огромная фигура не нависала над ребенком.

— А тебя за что прогнали, Радка? — тихо спросил он.

Девочка всхлипнула, прижав обмороженные пальцы к груди:

— Сказать... сказали, раз я у отца училась травам — значит, тоже Навь зову. У них позавчера смола в тиглях замерзла, а староста орать начал, что это из-за моих глаз... Что я левым глазом на печь посмотрела и огонь сглазила... Вчера избу нашу сожгли, а сегодня... сегодня на мороз вытолкали...

Тимка, сидевший рядом, сжал кулаки так, что костяшки побелели. В глазах мальчишки горела ярость:

— Скоты! Кабаны неотесанные! Дядь Святогор, надо было их всех из факеломета зажарить! Чтобы знали, как сирот обижать!

— Нельзя, Тимка, — сухо ответила Степанна, бинтуя лоб девочки чистой суконной полосой. — Они не злодеи, они хуже. Они темные, напуганные люди. Страх из человека весь человеческий облик выбивает быстрее любой Нави. Сжечь их — значит стать такими же, как они.

Марья достала из угла узел с вещами, который Тимка успел подобрать на снегу во время перепалки у ворот, и положила его на лавку.

— Вот твои коренья, Радка, — сказала Марья. — Ничего не пропало. Все пузырьки, что целы остались, я собрала.

Девочка прижала потертый кожаный мешочек к животу, словно драгоценный хабар, и взглянула на Марью с диким, недоверчивым изумлением:

— Вы... вы травки мои не выбросили? Вы не боитесь?..

— Чего их бояться? — хмыкнула Степанна, вытирая руки о передник. — У нас у самих дед Никифор с переломанными ребрами на переднем сиденье сидит, а я кашлем изошлась на Стыни. Нам твой знахарский дар — дороже золота.

Радка попыталась приподняться, опираясь на локоть. В ее взгляде мелькнула профессиональная, упрямая искра:

— Деду с ребрами... смоляной пластырь надо. На сосновом варе с лосиной желчью. А от кашля... у меня в мешке багульник сушеный есть. Если его на дегтярной воде настоять — за два дня кашель уйдет...

Святогор переглянулся с Марьей. В глазах девчонки-стрелка горела тихая, радостная гордость.

— Ну вот, — Ловчий позволил себе легкую, ободряющую улыку. — Похоже, наш экипаж пополнился настоящим врачом.

Тимка достал из сундука свежий ломоть ржаного хлеба, щедро намазанный соленым салом с чесноком, и сунул его в руки Радке:

— На, ешь. В нашем доме никто голодным не ходит.

Девочка взяла хлеб двумя руками. Ела она осторожно, маленькими кусочками, неверующе глядя на окружавших ее людей. Она смотрела на раскаленную чугунную буржуйку, на массивные дубовые брусья стен, пропитанные дегтем, за которыми ровно и густо басил пятилитровый дизель «Урала-Молота».

Впервые после гибели отца и жестоких побоев на выселках Радка почувствовала то, чего у нее не было давным-давно.

Она почувствовала абсолютную безопасность.

Спустя час после того, как «Урал-Молот» миновал проклятые выселки «Кривой Излог», атмосфера в жилом модуле окончательно изменилась.

Стынь и суеверный удушливый страх остались за бортом. Внутри деревянного терема закипела настоящая работа полевого знахаря. Радка, умытая, согретая и накормленная, больше не выглядела бессильным замерзающим свертком. В её тонком теле проснулась удивительная, упрямая жилка, унаследованная от отца-травника. Руки девочки все еще хранили следы легких обморожений, но работали с поразительной точностью.

Из своего потертого кожаного мешочка Радка достала подсушенные плашки сосновой живицы, уцелевший пузырек с вываренной лосиной желчью и пучок сухой медной стружки, перемешанной с полынью.

— Дядя Никифор, снимай душегрейку, — звонко скомандовала Радка, пододвигая ближе к печке глиняную чашку.

Старый механик, сидевший на лавке, виновато посмотрел на Степанну, потом на девочку:

— Да ты че, малая... У меня там лучинные шины ремнями стянуты. Еле держится. Если сниму — ребро опять загуляет.

— Снимай, говорю, — настойчиво и по-деловому повторила Радка, растапливая живицу в чашке прямо на раскаленной крышке буржуйки. По модулю разлился густой, ошеломляюще чистый запах соснового бора, смолы и чемерицы. — Шины твои криво наложены. Под берестой кожа преет, кость сойтись не может. Отец мой говорил: если перелом под смоляной компресс не поставить, ребро на всю жизнь плавающим останется. На каждой колдобине болеть будет.

Никифор ворчливо, но послушно расстегнул душегрейку и сбросил промасленные ремни. Под лучинными шинами действительно образовались красные воспаленные полосы — морозная прель от пота и застоявшейся ткани.

Радка нанесла разогретую, густую смоляную мазь на чистую суконную полосу и быстро, с неожиданной для двенадцатилетней девчонки силой, обмотала грудную клетку механика, поверх наложив новые, туго подтянутые березовые планки.

Никифор сначала крякнул, зажмурившись от острой жгучей вспышки:

— Ух, злая штука!.. Жжет, малая! Прямо до кости пробирает!

— Терпи, дед, — мягко проговорила Степанна, придерживая его за плечи. — Это живица в глубокую ткань входит.

Через две минуты старик вдруг замер. Глаза его округлились, он сделал глубокий вдох — первый полный вдох за многие недели после травмы в Копях.