За окнами простирался бескрайний океан якутской тайги. Исполинские вековые лиственницы и кедры, укрытые тяжелыми шапками снега, уходили до самого горизонта, где в вечернем ультрамарине высились туманные сопки.

Внутри жилого модуля-терема царила густая, благодатная теплынь. Чугунная буржуйка в центре комнаты калилась темно-красным боком. На её плоском верху пощелкивал чайник, наполняя сухой воздух ароматом сушеной брусники, сосновых почек и печеных ржаных сухарей.

Маленькая Радка сидела у правого борта на дубовом сундуке. На девочке был чистый суконный кафтан, подбитый чесаной овчиной. Она окончательно оправилась от истощения, и теперь в ее гетерохромных глазах светился спокойный, уверенный азарт. Перед ней стоял запарафиненный ящик с выжженной надписью «Санчасть». Девочка бережно перебирала добытые в медицинском отсеке припасы: штофы с камфорным спиртом, цинковые коробки со стерильными бинтами, ампулы с опийной настойкой и притирки от морозной прели.

Тимка сидел рядом на корточках, помогая ей выводить графитом понятные надписи на бумажных ярлыках.

— Радка, гляди, — тихо говорил Тимка, подавая ей следующий пузырек из темного стекла. — Это экстракт сибирского женьшеня. Дядя Никифор сказал, что если его в горячий взвар капнуть — у любого бойца силы за десять минут вернутся. Даже если он три дня без сна за штурвалом сидел.

— Я знаю, Тим, — робко улыбнулась девочка, наклеивая ярлык. — Отец такой экстракт на спирту настоять пытался, да у нас в Излоге чистого спирта не было. А тут... настоящая аптека. Теперь я дядю Никифора быстро на ноги поставлю.

Дед Никифор, сидевший напротив у верстака, с любовью взглянул на детей. Старик осторожно провел ладонью по забинтованному боку. Смоляной компресс из живицы и лосиной желчи сработал безупречно — острая боль в сломанных ребрах сменилась глубоким, сухим теплом.

— Не «поставлю», малая, а уже поставила, — забасил Никифор, делая глоток горячего чая. — Я сегодня утром проснулся — и впервые за два месяца смог без хрипа вдохнуть! Твоя живица на полыни — лучше любого Полисского лекаря.

— Сиди уж, лекарь, — по-доброму проворчала Степанна, раскладывая на столе «Штабные Кальки». — Ребрам время надо, чтобы костная мозоль намертво взялась. Радка, подай-ка мне из сумки настойку на багульнике. Кашель-то прошел, да горло от горного воздуха саднит.

Марья сидела у окна, протирая ветошью стальные блоки струномета. Девушка наблюдала за шептавшимися детьми, за довольным Никифором и Степанной. За эти месяца жестоких боев они стали настоящей семьей. Внутри этого бронированного кузова было больше надежности, чем во всех каменных Полисах Империи.

Из люка кабины высунулся Святогор:

— Никифор, Степанна. Поглядите в окно.

Старики поднялись к бойницам. Внизу, в глубокой заснеженной долине, где Тракт выходил на замерзшее русло реки Лены, двигались огни. Это не были бродяги или твари Нави. По синему льду, выбивая из-под гусениц снопы ледяной крошки, двигался Вольный Ленский Автокараван. Три гигантских бронированных машины шли строгим строем. Впереди катил тяжелый трехцепной паровик Прежних, стравливающий из медных труб белые султаны пара и подсвечивающий путь дуговым прожектором. За ним следовали два трехосных дизельных грузовоза, обшитых полосовой сталью, с прицепными платформами.

— Ледовый караван... — с уважением проговорила Степанна. — Идут по Лене на «Речную Базу». Вольные шоферы.

В кабине «Урала» зашумел динамик коротковолнового радиоприемника. Тимка мгновенно подкрутил латунный тумблер настройки. Сквозь эфирный треск пробился густой, прокуренный бас водителя головного паровика:

— ...Вниманию всех бортов на Ленском Плесе! Говорит головной тягач «Сибиряк». На Семьдесят Первой Миле обнаружена свежая ледовая трещина. Полынья гуляет. Проход только по правому берегу, у старых быков. Как слышите?

Святогор взял переговорную трубу:

— «Сибиряк», говорит независимый патрульный грузовоз «Урал-Молот». Идем с Саянского Перевала. Сообщение приняли. Как обстановка на «Речной Базе»?

В эфире наступила короткая пауза. Водитель каравана явно оценивал глубокий голос Святогора и густой звук дизеля.

— Привет патрулю, — отозвался бас. — На Базе тепло. Но на реке к ночи ждем «Ледяной Чёрш». Если успеете спуститься до сумерек — встанете в теплые боксы.

— Принято, «Сибиряк». Спускаемся.

Святогор перевел рычаг на третью повышенную. Вольфрамовые шипы с хрустом въелись в синий лед серпантина. Тяжелый бронированный грузовик набрал ход, устремляясь вниз, к замерзшему руслу великой реки Лены.

Но через сорок верст от базы сибирская природа проявила свой дикий, немилосердный характер. На реку обрушился «Ледяной Чёрш». Приземный морозный ветер сорвал с торосов плотный слой слежавшейся ледяной крупы. Воздух за секунды превратился во взвесь из мелких, острейших стеклянных игл, вращающихся в белесом вихре. Температура за окнами рухнула за пятьдесят градусов ниже нуля. Четыре латунные фары грузовика уперлись в непроницаемую белую стену. Метель лупила по медной броне с сухим шорохом, похожим на звук высыпаемого сухого гороха.

Святогор перевел раздатку на вторую пониженную, снизив скорость до пятнадцати верст в час.

— Началось... — Степанна протерла боковое стекло. — Лед под нами сейчас дышать начнет.

И словно в подтверждение ее слов, глубоко под колесами, сквозь двухметровую толщу ледяного панциря, прокатился оглушительный удар. КРАК-КЛА-А-АНГ! Звук походил на пушечный выстрел. Лед давал термоудары. По зеркалу реки во все стороны побежали многометровые трещины. «Урал» качнулся на рессорах.

Спустя полчаса фары выхватили из кипящего ледяного ада хаос. Перед грузовиком поднялись гигантские торосы — двухсаженные глыбы синего льда. А прямо за ними из темноты пахнуло тяжелым, сырым паром. Семьдесят Первая Полынья. Трехметровая трещина с черной, бурлящей на сорокаградусном морозе водой разрезала русло Лены. Открытая вода парила, выбрасывая густые клубы белого тумана, который на лету замерзал, превращаясь в липкие ледяные наросты. Обычная машина здесь встала бы навечно.

Святогор плавно выжал тормоз. Пневматика стравила воздух.

— Обход нужен, — Марья припала к смотровой щели. — Слева одни торосы, справа — чистая вода.

— Справа под снегом должна быть перемычка, — проговорила Степанна, сверяясь с лоцией. — До Катаклизма тут гидротехнические быки стояли. Лед над ними всегда толще. Но где они под торосами — ни одна калька не покажет.

— Посмотрю сам, — Святогор поднялся с кресла.

Он надел защитный шлем, натянул верхонки и взял трехгранный стальной лом. Он вышагнул из кабины прямо в ревущий «Ледяной Чёрш». Ветер едва не сбил Ловчего с ног. Ледяные иглы больно забарабанили по щекам. Мороз в пятьдесят градусов пытался заморозить дыхание в легких. Но Святогор шагал твердо.

Он подошел к правому краю полыньи, где пар от воды был особенно густым. Прислонился спиной к обледеневшему торосу. Снял правую рукавицу и приложил голые пальцы к прозрачному синему льду реки. Холод обжег кожу до кости. Вдох. Выдох. Задержка. Он закрутил внутреннее дыхание Яри. Сердце застучало тяжело, гулко. Внутренний огонь Громовых отогнал замерзание, наполняя мышцы упругой силой. Взор Былого распахнулся.

Ревущий ночной буран и черная вода полыньи наложились на прозрачный серебристо-голубой нахлест прошлого. Святогор увидел реку Лену до Катастрофы. В фантомном слое никакой полыньи не было. Река была перекрыта грандиозным гидротехническим комплексом — «Ленским Ледорезным Пикетом №71». Мощные бетонированные быки были вбиты прямо в гранитное дно. По мосткам двигались серебристые силуэты имперских гидротехников. Святогор зафиксировал координаты. Центральный бетонированный бык находился ровно в двадцати шагах правее «Урала». Под водой покоилась монолитная опора. За десятки лет лед над ней нарос трехметровой толщей, образовав естественный подводный мост.