— Вот спасибо, — обиделся Тобиас.

Стражники молчали и молились. Чем дальше они продвигались на север, тем заметнее становились признаки пробуждения древней магии. Земля под копытами лошадей иногда содрогалась не сильно, но ощутимо.«Как моя кошка, когда ей снится, что она тигр» , — подумала Элинор.

В небе то и дело вспыхивали странные золотистые сполохи, не похожие ни на молнии, ни на северное сияние. Лотти сказала, что это «драконы дышат во сне». Грета сказала, что это «газы из недр». Элинор решила не выяснять, кто прав. Воздух стал плотным, словно наэлектризованным, и каждый вдох отдавался в груди лёгким покалыванием. Кайан сказал, что это магия. Элинор сказала, что это астма. Но астмой в этом мире никто не болел, поэтому спорить было не с кем.

Лотти, ехавшая бок о бок с Элинор, не замолкала ни на минуту. Она рассказывала о том, что видела в горах: как земля задрожала, как из пещер вырвался золотой свет, как гул, похожий на дыхание огромного зверя, разнёсся по долине.

— А ещё, — добавила она, понижая голос, — я видела, как одна коза родила двух козлят. И оба были с золотыми глазами. Грета сказала, что это к драконам.

— Грета много чего говорит, — вздохнула Элинор. — Иногда даже правду.

— Я всё слышу, — донеслось из повозки.

— На то и расчёт, — парировала Элинор.

На четвёртый день они достигли подножия Северных гор. Здесь признаки пробуждения стали ещё заметнее. Земля дрожала уже не время от времени, а постоянно мелкой, непрекращающейся дрожью.«Как студень, который забыли в холодильнике» , — подумала Элинор.

Золотистые сполохи в небе складывались в замысловатые узоры, напоминающие то ли руны, то ли крылья. Лотти сказала, что это «драконы пишут письма». Грета сказала, что это «магия, которая не знает, чего хочет». Элинор решила, что и то и другое.

А из глубины гор доносился глухой, низкий, утробный гул, от которого вибрировало всё внутри.

— Как будто кто-то храпит, — заметил Тобиас. — Очень громко. И очень давно.

— Это не храп, — поправил Кайан. — Это дыхание. Они просыпаются.

— Ну да, — кивнул Тобиас. — Сначала храп, потом просыпаются. У меня так жена. Только она ещё и ногами дрыгает.

— Тобиас, — сказала Элинор. — Не сейчас.

— Я молчу. Это я не вслух. Дальше на своих двоих, — объявил Тобиас, спешиваясь. — Лошади не пойдут. Они чуют драконов. Смертельно боятся. И умны, кстати.

— Ты про кого? — уточнила Грета.

— Про лошадей, — буркнул Тобиас. — Про остальных промолчу.

Отряд спешился. Стражникам приказали остаться с лошадьми и ждать сигнала. Дальше пошли только Элинор, Кайан, Лотти, Грета и Тобиас.

Лотти взяла с собой половник. На всякий случай. Грета взяла котелок. Тобиас — меч. Кайан — Элинор за руку. Элинор — резиновую шапочку из кармана. «Пригодится» , — подумала она. Для чего не знала, но положила обратно.

Тропа петляла между высокими скалами, поднимаясь всё выше и выше. Воздух становился разрежённым, холодным, но золотистое сияние, исходившее откуда-то из глубины гор, грело, словно невидимое солнце.

— Мисс Нора, — прошептала Лотти, — а вы не боитесь?

— Боюсь, — честно ответила Элинор. — Но я всегда боюсь. Даже когда суп варю. А вдруг пересолю? А вдруг не досолю? А вдруг драконы скажут, что не вкусно?

— А что вы им скажете?

— Скажу, что у них вкусовые рецепторы атрофировались за тысячу лет сна. И добавлю перца.

Гул нарастал, превращаясь в ритмичное, глубокое дыхание.

— Они близко, — сказал Кайан. — Я чувствую.

— Я тоже, — сказала Грета. — У меня изжога началась. Сразу, как вошли в горы.

— Это не изжога, — вздохнул Тобиас. — Это драконья магия.

— А я говорю изжога, — отрезала Грета. — Я своё тело знаю лучше, чем каких-то драконов.

Спор прервался, потому что тропа вывела их к гигантскому входу в пещеру. Он был таким высоким, что в нём легко мог бы поместиться трёхэтажный дом, если дом сложить. Из глубины пещеры струился золотистый, мягкий, тёплый, манящий свет. «Как в той пекарне у вокзала, — подумала Элинор. — Где пекли мои любимые плюшки. Только плюшек здесь не будет. Будут драконы» .

И оттуда же доносилось дыхание. Медленное, глубокое, размеренное.

— Они там, — сказал Кайан. — Я пойду один.

— Нет, — твёрдо сказала Элинор. — Мы пойдём вместе. Ты и я. Как всегда. Ты будешь бояться, я буду ворчать, драконы будут спать или не спать.

Кайан посмотрел на неё. В его глазах боролись страх и благодарность. И ещё что-то, похожее на «она с ума сошла, но я её люблю».

— Хорошо, — сказал он. — Вместе.

Лотти, Грета и Тобиас остались у входа. Лотти сжимала половник. Грета — котелок. Тобиас — меч и свою жизнь.

Элинор и Кайан, взявшись за руки, шагнули в золотистое сияние.

Пещера внутри оказалась огромной. Своды терялись где-то высоко вверху, в золотистом мареве. Стены были покрыты древними рунами, которые слабо светились в такт дыханию, доносившемуся из глубины.

Пол был гладким, словно отполированным, и тёплым на ощупь.«Как сковородка после мытья .Только больше» , — подумала Элинор.

А в центре пещеры, свернувшись огромными кольцами, лежали драконы.

Их было трое. Огромные, величественные, покрытые чешуёй, которая переливалась всеми оттенками золота, меди и бронзы.«Как у Греты кастрюли», — подумала Элинор.— «Только кастрюли не дышат».

Их глаза были закрыты, но дыхание, которое гулом разносилось по горам, было ровным и спокойным. Они спали. Но сон их был неглубоким, готовым в любой момент прерваться. Кайан замер, глядя на них. Элинор чувствовала через связь его эмоции: благоговение, страх, тоску по тому, чего у него никогда не было по семье, корням, огромным чешуйчатым родственникам.

— Они прекрасны, — прошептала Элинор. — А я думала, вы меньше, — добавила она чуть громче, разглядывая драконов. — На картинках в книжке вы были симпатичнее. И худее.

— Это не картинка, — прошептал Кайан в ужасе. — Это мои предки. Прояви уважение.

— Я проявляю. Уважение к их диете. Как они в такой пещере вообще поместились? Тут даже моя кровать не влезла бы, а они тут спят тысячу лет. А третий, который поменьше? Тоже предок?

— Тоже. Просто молодой. По драконьим меркам.

— Сколько ему?

— Около трёх тысяч лет.

— А, — сказала Элинор. — Ну, тогда он действительно молодой. В моём мире в три тысячи лет уже никто не работает, все на пенсии.

Кайан не успел ответить, потому что в этот момент один из драконов, самый крупный, с чешуёй цвета расплавленного золота, открыл глаза. Глаза были огромными, янтарными, с вертикальными зрачками — такими же, как у Кайана. Дракон посмотрел на них: сначала на Кайана, потом на Элинор. И на резиновую шапочку, которая снова выпала у неё из кармана и покатилась по полу. Шапочка остановилась прямо у носа дракона.

— Это... — начал дракон. Его голос звучал не вслух, а прямо в головах у Элинор и Кайана. — Что это?

— Резиновая шапочка, — честно ответила Элинор. — Для плавания. Долгая история. Не обращайте внимания.

Дракон перевёл взгляд с шапочки на неё.

— Странный дар, — произнёс он. — Но мы принимаем.

— Это не дар, — вздохнула Элинор. — Это случайность. Как и всё в моей жизни.

Дракон, кажется, не нашёлся, что ответить. Или просто решил не вникать.

— Потомок, — произнёс он, глядя на Кайана. — Мы ждали тебя. И ту, что пришла с тобой.

Кайан низко поклонился.

— Я Кайан Ир'Талаш, — сказал он. — Сын Аларика Ир'Талаша и Элизы из деревни Дубки. Полудракон. Ваш потомок.

— Мы знаем, кто ты, — ответил дракон. — Мы чувствовали твоё рождение. Твою боль, твоё одиночество. Твои попытки сварить суп, когда тебе было семь лет. Это было... трогательно. И несъедобно.

— Вы это чувствовали? — ужаснулся Кайан.

— Мы спали, — напомнил дракон. — Но даже во сне трудно не заметить, когда кто-то жжёт кухню.

Элинор хихикнула. Кайан покраснел.

— И только теперь, когда пророчество начало сбываться, мы смогли проснуться.