С новым директором всё изменилось. Не так, как мы думали. Не в первый день, но изменения, которые начались, продолжают набирать силу. К нам начали относиться как к людям, не как к пленникам или маргиналам, как к детям. Это было удивительно, даже не верилось, что в Клетке могут быть такие перемены.

Никто не кричал, не брался за палку, не устраивал допросов из-за мелочей. Новые воспитатели были нормальные, а уцелевшие старые стали спокойнее, как будто сами не могли поверить, что за ними не будет следить глаза старших наставников, что никто не будет постоянно контролировать каждое движение.

Мы могли общаться друг с другом без страха, не сжиматься, не трястись от взгляда кого-то сверху. Местные обитатели, которые казались угрюмым и закрытым народом, вдруг расцвели. Как будто они поняли, что можно жить по-человечески, что не нужно держаться в страхе. Нам стали устраивать вечера досуга, и даже привезли телевизор. Сначала это было странно, даже немного комично, но вскоре все втянулись. На фоне серых стен и бесконечной однообразной работы мы вдруг смогли посмеяться. Удивительно, как даже такая маленькая вещь, как совместный просмотр семейного фильма, могла стать таким важным моментом.

К нашему удивлению нам организовали концерт, желающие могли подготовить свои номера, а те, кто не нашел в себе таланта, наблюдали за представлением. Простенький, но всё равно концерт. Мы сидели, завернувшись в свои куртки, на деревянных скамейках, и смотрели, как Петра вышла на сцену и начала петь. Пела она не профессионально, даже немного фальшиво, но искренне. Никто не смеялся. И она была не единственной, кто удивил нас. Бастинда, которая всегда была просто молчаливым гигантом, вдруг объявила, что умеет танцевать. Мы сначала не поверили, а потом, когда она встала и начала двигаться под музыку, поняли, что она не шутила. Казалось, что весь лагерь замер, глядя на неё. Я смотрела, как она танцует с такой лёгкостью и грацией, что даже было немного неловко. А Котелок... Он стал настоящей звездой. Этот мелкий и суетной мальчишка смог удивить всех. Во время концерта он подошёл к импровизированной сцене и, казалось, забыл все свои тревоги. Он встал, достал из кармана бумажку, и начал читать стихотворение. Такое… глубокое. Мы сидели, поражённые. Он говорил не просто слова, а словно показывал нам свою душу. Внутри меня что-то сжалось от того, как это было красиво. Чисто, наивно, не всегда в рифму, но очень трогательно. Я понимала, что все, кто здесь был, скрывают что-то большее, чем мы привыкли видеть.

Башня... Мы все знали, что ему будет сложнее всего не попасть в подобное заведение еще раз, дома его жизнь совсем не простая. У его матери шестеро детей и он самый старший. Мать пьет и не работает, поэтому он пытался заработать даже из Клетки. Он был одним из тех, кто всегда следил за порядком, но не напрямую, он пугал одним своим видом, не прикладывая усилий. Теперь его официально назначили старшим, и он стал чуть ли не воспитателем. Он занимался организацией концерта. Помогал ему, конечно, Чича. Не только в этом, во всем. Как истинная шестерка, он был везде и повсюду. Вертелся около Башни, ловил каждое слово, первым бросался выполнять приказы. Его можно было увидеть везде: то он помогал организовать очередь в столовую, то проверял, как мы прибрали территорию, то бегал за какими-то списками для учителей. Иногда казалось, что у него есть клон, потому что он одновременно оказывался сразу в нескольких местах. И хотя на Чичу многие ворчали за его бесконечную суету и желание понравиться, было видно, что он действительно старается, по-своему хочет быть полезным. И, наверное, без него у Башни ничего бы не получилось — уж слишком неорганизованным он был без подпорки в виде такого неугомонного помощника. Ведь поначалу Башня не знал, что делать с этим новым статусом.

Иногда мне было не по себе от того, что вокруг происходили такие перемены, я чувствовала, что все они к лучшему. Мы не были брошены, мы не были изгоями. Мы не были пустыми оболочками. Мы живые, настоящие, и у нас тоже есть чувства, мечты и способности, которые стоило бы проявить. Все, что нам нужно было — это просто быть увиденными. И, похоже, нас наконец начали видеть.

Когда я вернулась в барак после концерта, я почувствовала себя немного другой. Не такой, какой я была до. Даже если вокруг всё ещё было не идеально, если всё ещё скрывались тени старых привычек, я знала одно: в Клетке что-то меняется. И это была, пожалуй, самая большая перемена за всё время, что я здесь. Естественно, не считая появления в моей жизни Ворона.

Сегодня день, которого я так боялась и одновременно ждала. Антон едет домой. Не потому, что он этого хотел. Он сопротивлялся до последнего, придумывал глупые планы остаться: найдет другую работу, подлечит руку сам, перебьётся как-нибудь. Но рука никак не заживала и я отправила его в больницу, на снимок. В итоге мы узнали, что травма серьёзная — порвана связка, и тогда стало ясно: дальше оставаться здесь бессмысленно. Работать он не сможет несколько месяцев, а значит, ни на жильё, ни на еду денег не будет. Я настояла, чтобы он вернулся в Москву. Туда, где есть родные, помощь, врачей сколько хочешь и шансов начать всё заново — тоже.

Мне было страшно отпускать его, будто я вырывала у себя кусок сердца. Но я знала: так будет правильно. Так будет честно по отношению к нему. К нам обоим. Это не прощание навсегда. Это только пауза. Ради будущего.

Я пришла к нашему забору за полчаса до встречи, просто стояла и смотрела на пустую тропинку в ельнике.

Когда Антон появился, я сразу увидела, что он тоже взволнован и расстроен. Его рука была аккуратно перевязана, а на плече висела старая спортивная сумка. Наверное, собрал самое нужное.

Он улыбнулся, но в его улыбке была боль. И я больше не могла притворяться, что всё хорошо.

Я подошла к забору и просунула руки сквозь него, чтобы обнять его насколько позволяла эта чертова решетка. Он сразу крепко обнял меня в ответ — здоровой рукой. Его пальцы были холодными, как лёд. Мы стояли так долго, молча. Слов было слишком мало для того, что мы чувствовали.

Потом он взял моё лицо в ладони и поцеловал. Сначала нежно, почти боязливо, потом чуть крепче — будто хотел запомнить вкус моей кожи, дыхание, каждую секунду. Я ответила ему так же — отчаянно, крепко, с привкусом слёз на губах.

Только когда мы немного отстранились, он тихо спросил:

— Ну как ты?

Я улыбнулась сквозь ком в горле.

— Всё хорошо, — сказала я. — Говорят, у Геббельса дела идут плохо. Временного директора оставляют с нами.

Антон выдохнул, и его глаза впервые за долгое время стали чуть спокойнее.

— Значит, всё-таки конец этой... — он замолчал, не найдя подходящего слова.

Я кивнула.

— Да. Скорее всего, конец. Но я не хочу о ней говорить.

Я потянулась вперед, чтобы еще раз его поцеловать, а потом мы снова обнялись. Я не знала, сколько еще у нас времени, казалось оно идет слишком быстро, буквально бежит. Но мы все ещё стояли у забора, держась за руки.

— Ты будешь писать? — спросил он, — Настоящие письма, как раньше?

— Каждый день, — пообещала я.

— А я тебе. И приезжать буду, как только смогу.

Я снова кивнула. Антон передал мне телефон еще вчера, и сегодня мы уже созванивались. И будем созваниваться ежедневно, но все равно было бы очень здорово сохранить традицию переписываться настоящими, живыми письмами. Мне бы было очень приятно держать в руках лист, который раньше в руках держал он, гладить бумагу и видеть его почерк.

— А потом мы будем вместе. Как нормальные люди. Без заборов.

Он улыбнулся. По-настоящему, тепло. Сейчас он был таким, каким я его запомнила в тот самый первый раз.

Когда подошло время прощаться, он наклонился к сетке, прижал свой лоб к моему, и прошептал:

— Я люблю тебя, Ива. Очень.

— Я тоже тебя люблю, Ворон. Больше всего на свете.

Я не могла оторвать от него взгляда — смотрела, запоминала каждую черточку. Его растрепанные волосы, усталые глаза, лёгкую щетину на подбородке. Всё это было моё. Моё родное. Моё любимое.