— Кроличья лапка. Он был еще цел, когда я нашел его в его сумке, но как только я попытался его передвинуть, чертова штука взорвалась”.

— Дай-ка угадаю, — говорю я. — От старости?

Кайл пожимает плечами.

— Честно говоря, я не мог бы тебе сказать, но, учитывая все остальное, меня бы это не удивило. И дело не только в этом. — Он указывает на стол, на котором разложена его одежда. Ремень порван на куски, ботинок треснул посередине. — Кожа, хлопок, что-нибудь натуральное, насколько я могу судить.

— Сколько, по-тваоему, ему лет?

— Сколько ему должно быть лет?

— Около сорока, — говорит Габриэла.

— Да, ему уже за сорок. Хотя все зависит от того, о каких его частях тела идет речь. Самым старым, наверное, сто, сто десять лет. Самым молодым — да, я бы сказал, сорок.

— Есть идеи? — спрашивает Габриэла.

— Ни одна из них тебе не понравится, — говорю я.

— Если это какая-то магия, — говорит Кайл, — вынесите ее на улицу. Я и так нервничаю из-за этого ублюдка.

— Не думаю, что это заразно.

— Ну, я не знаю. Поэтому я в халате и с защитным экраном на лице.

— А гули вообще болеют?

— В основном у них несварение желудка, — говорит он. — А теперь уходите. У меня много работы.

Мы проходим примерно половину коридора, и тут Габриэла говорит:

— Не говори этого.

— Я и не собирался, — говорю я.

— Ненавижу магию времени.

— Рад, что ты это сказала. Я прослежу, чтобы тебе не подарили ничего подобного на день рождения.

Магия времени, хрономантия, встречается редко. Реже, чем некромантия, а таких, как я, можно сказать, раз-два и обчелся. Я встречал очень мало других некромантов и ни одного хрономанта. насколько я знаю. В конце концов, мы же не ходим с табличками на лбу.

Я до смешного мало знаю о хрономантии, кроме того, что могут делать мои карманные часы. Я подозреваю, что она способна на гораздо большее, хотя, если и способна, я, честно говоря, не хочу об этом знать.

Насколько я могу судить, хрономантия в основном имеет дело с изменением времени, заставляя его идти быстрее, медленнее или вовсе останавливаться.

У Аманды Вертер, подруги Габриэлы, есть семейное поместье в карманной вселенной с комнатами, где она может заниматься именно этим. В одном из них заморожено тело ее убитого отца, в другом дядя, убивший его, а в третьем ее тетя, ударившая ее в спину, только потому, что она разозлила ее.

У них не очень дружная семья.

— Я даже не знаю, с чего начать, — говорит Габриэла. — И я даже не знаю, кого спросить.

— Должен же быть кто-то, — говорю я. — Кроме того, кто это сделал.

— Никто из них не хочет со мной разговаривать, — говорит она. — Возможно. Мне нужно это проверить. Как насчет тебя и того другого некроманта?

— Единственный, с кем я общаюсь, мертв и сидит в тюремной камере Лас-Вегаса. Но, кем бы они ни были, выследить их не так уж сложно. Мы не очень-то разбираемся в тонкостях.

На самом деле, если в городе есть еще один такой же могущественный некромант, я должен был бы уже узнать об этом. Все это кажется неправильным.

— Я должна... — начинает она. — Нет. Сейчас я ничего не могу с этим поделать. Это странно и хреново, но я пообещала себе, что у меня действительно будет своя жизнь. — Она тычет меня в грудь. — И ты часть этого.

Честно говоря, я не знаю, что на это ответить. Мы с Габриэлой, я даже не знаю, что мы за люди. К счастью, она не дает мне возможности почувствовать себя неловко.

— Чем ты собираешься заняться потом?

— Не хочу, чтобы меня загрызли наемники.

— Мы с Амандой собираемся в клуб в Голливуде, — говорит она. — Тебе стоит пойти с нами.

Ладно, не так уж и неловко.

Когда Аманда Вертер унаследовала состояние, деньги, ресурсы и власть своего отца, ее жизнь изменилась. Из дочери самого могущественного мага с обширными связями в Лос-Анджелесе она превратилась в главу семьи и наследницу всего, что было у ее отца, и не все это было хорошо. Есть договоренности, обязательства, долги.

Политика.

Все ждали, что она начнет вести себя как ее отец, и не знают, что делать с тем, что этого не происходит. Например, с ее любовью к клубам.

Для Аманды клубы, это то же самое, что гольф для старых белых мужчин. Раньше она была принцессой. Теперь она королева. Клубы в центре города и на бульваре Сансет, ее вотчина.

Все ее связи складывались годами в клубах и на танцполах. Она заключала сделки и договаривалась о сложных перемириях между магами, полагаясь только на свой ум и репутацию отца. Сказать, что она принадлежит к новому поколению, значит не сказать ничего. Ее отцу было за пару сотен, когда он умер.

И теперь, когда она у руля, все вылезают из своих нор в поисках аудитории. И хотят посмотреть, сможет ли она плыть, когда ее бросили в омут с головой. А если нет, то они хотят быть рядом, чтобы не дать ей утонуть.

Большинство семей магов, это как старые деньги. Ими управляют чопорные старые пердуны, которые в последний раз высовывали нос в мир где-то во времена президентства Никсона. Они и на порог этих заведений не ступят, и в этом отчасти и смысл. Если они хотят иметь с ней дело, то будут делать это на ее условиях и на ее территории.

Это меняет расстановку сил в городе. Теперь влияние набирает молодое поколение, потому что, ну, только они ходят в клубы. Работа с более молодой и потенциально более прогрессивной аудиторией в чем-то облегчила ей жизнь.

Но мы все-таки говорим о магах. Какими бы прогрессивными мы себя ни считали, мы все равно кучка властолюбивых нарциссов, которые считают себя лучше всех. Правда, конечно, в том, что у нас просто больше способов оправдать полное отсутствие морали. Маги, придурки, сколько бы лет нам ни было. Даже если мы изо всех сил стараемся не быть придурками.

Важный факт, на который, похоже, никто не обращает внимания: ее семья пыталась убить Аманду с самого ее рождения. Она была предполагаемой наследницей, а многие хотят носить корону.

Так что, в отличие от многих магов, с которыми ей приходится иметь дело, она всю жизнь играла по-крупному. Когда твоя семья постоянно пытается тебя убить, ты либо становишься настоящим профессионалом в этой игре, либо живешь ровно столько, чтобы стать наглядным уроком.

— Ты ведь помнишь, с кем разговариваешь, да?

— Да, я просто подумала, что ты...

— Я могу назвать с полдюжины причин, по которым это было бы плохой идеей, и не последняя из них, то, что ты видишь, как я делаю неправильный прикус.

— В самом деле? Все так плохо?

— Поверь мне. Я не танцор. Я даже в политике не так хорош. И ты знаешь, что за дерьмо из этого выйдет.

Она потирает переносицу.

— Я так чертовски устала от политики. Иногда мне хочется послать всех к черту и сжечь этот город дотла.

— Не так эффективно, как ты думаешь, — говорю я. — Что происходит? Это на тебя не похоже.

Повисает долгая тревожная пауза, а потом она говорит:

— Все знают, что мы с тобой, ну, в общем, что мы с тобой. И что мы с Амандой пара. Люди видят вместе Королеву Вертера и Ла Бруху и теряют самообладание. Они видят нас с тобой вместе и тоже теряют самообладание.

Однажды Аманда сказала мне, что власть в магической политике сосредоточена в руках пяти основных игроков. Трое из них, это семьи, обладающие большой властью, ресурсами и пешками, которыми можно двигать по шахматной доске.

О Габриэле говорят в том же ключе. Она на равных с остальными. За годы работы она обзавелась последователями. Если бы она захотела собрать армию, недостатка в добровольцах не было бы.

Но больше всего меня удивил я сам. Судя по всему, я самый страшный ублюдок в городе. Черт, да во всем округе. Я зашел в клуб в Вегасе, и когда я сказал вышибале, что меня ждут владельцы и что я тот, за кого себя выдаю, он чуть не обмочился прямо там.

В основном потому, что за несколько дней до этого я участвовал в магическом поединке в клетке на глазах у тысяч магов и закончил его тем, что пронес по рингу отрубленную голову своего противника, обагренную нашей кровью. Но все же.